Крамарчуку все еще казалось, что немец стоит прямо над его головой и что их отделяет лишь очень тонкий, нависший над ним и Марией пласт дерна, переплетенного мелкими жилами корешков. В страхе замерев, он не понимал: почему, видя их, немец не стреляет, не кричит свое распроклятое «хенде хох!». В то же время сам он лежал, закрыв глаза и крепко сжав зубы, чтобы сдержаться, не пошевелиться, не застонать, не зарычать от ярости, не нажать на спусковой крючок.

И когда Николай наконец услышал, как действительно, стоя у него над головой, немец сказал: «Ганс, смотри, какой красавец…», нервы его натянулись до предела. Он понял смысл этой фразы по-своему. Еще секунда – и сержант не выдержал бы, рванулся бы из своего укрытия и прошелся по этим фрицам автоматной очередью.

Но очередь из шмайсера гитлеровца прозвучала на несколько мгновений раньше. И, что самое странное, прошла она высоко над оврагом. Стреляли вверх, в небо – Крамарчук сразу же уловил это своим солдатским чутьем. Благодаря какому-то внутреннему зрению, он почти увидел, почти проследил полет этих пуль и только потом открыл глаза.

– Нет, Ганс, он так ничего и не понял, – расхохотался один из немцев. Но это касалось не его, Крамарчука. И конечно же не замершей от страха Марии. – На охоте это, черт возьми, делается вот так…

Еще одна очередь. И снова смех.

– Да ну его к черту! – проворчал стрелявший и выпустил вверх весь заряд рожка.

– Смотри-смотри, он пикирует! – сумел разобрать Крамарчук из того, что сказал тот, другой, стрелявший первым. И добавил еще что-то, однако смысла этих слов сержант не знал.

– Но не потому, что ты попал, а потому, что увидел добычу! Нет, это была не наша дичь. Пусть за ней поохотятся партизаны.

– Сюда бы охотничье ружье, понимаешь, ружье! Разве из этой чертовщины можно попасть в птицу с такого расстояния?

– К машине! Бегом! – послышалась зычная команда то ли офицера, то ли фельдфебеля.

– Смотри: он еще и издевается над тобой! Видит, что королевская охота не состоялась.

Немцы ушли. Переждав несколько минут и убедившись, что вблизи никого нет, Крамарчук и Мария, почему-то стараясь не смотреть друг на друга, выбрались из своего укрытия и сели, прижавшись спинами к склону оврага и подставив лицо ослепительному утреннему солнцу. Мария закинула голову и так, с закрытыми глазами, беззвучно плакала. Все лицо ее было в слезах.

– Ну, чего уж теперь?.. Теперь-то чего? – неумело попробовал утешить ее Крамарчук. – Ушли ведь. Все обошлось. И на этот раз – тоже…

– И на этот… – еле слышно прошептала Мария. – Господи, когда же все это кончится?

– Вместе с войной. Когда же еще?

– Неправда. Это никогда не кончится. Никогда, – прошептала она, покачивая головой. – И война – никогда… Мы уже не способны остановиться. Мы так привыкли убивать друг друга, так привыкли к крови и смерти, что нас уже никто и ничто не остановит.

Осторожно, словно боясь разбудить, Крамарчук обнял ее за плечи. Мария сразу же сжалась в комочек и по-детски доверчиво прижалась к его груди.

– Как же все это произошло? – спросила она, всхлипывая. – По ком они стреляли? Я ничего не могла понять. Я только ждала смерти.

– Я тоже не сразу… понял. Пока не начали палить. Посмотри вверх.

– Ястреб! По-моему, только он и спас нас.

Теперь ястреб парил совсем низко. На какое-то мгновение он завис прямо над ними, словно собрался атаковать, а может, просто хотел сказать им на своем ястребином языке: «Что, братцы, сдрейфили? Молите Бога, что принял огонь на себя». А потом плавно, большими кругами начал подниматься все выше и выше. И казалось, не будет предела этой небесной спирали, как не может быть предела ощущению радости полета.

– Кажется, он охраняет нас, – едва заметно улыбнулась Мария. – Неужели ему действительно хотелось спасти?

– Хотел ли – не знаю. Но спас. Так что спасибо тебе, браток, – скупо, по-солдатски поблагодарил его Крамарчук. – Втроем мы как-нибудь продержимся.

– Хорошо хоть не подстрелили.

– Теперь еще по нему пореви. Ястреба ей жалко стало! А то, что рядом бедный сержант Крамарчук чуть Богу душу не отдал, – ей безразлично.

– Птица ведь тоже жалеет нас. Разве ты этого не замечаешь?

Еще около часа они просидели в овраге, внимательно наблюдая за окрестностями села и опушкой леса. Немцы уехали – это точно. Но полицаи могли оставить засаду.

– Перебежками не разучилась? – спросил Крамарчук, в последний раз внимательно осматриваясь. – Пригнувшись, перебегаем оврагом поближе к лесу. Последние сто метров придется по равнине. Я перебегаю, ты прикрываешь. Если все тихо, перебегаешь и ты. Если нет – я прикрою. Отходишь вон туда, через долину, к роще.

– Понятно. Вернуться бы к старухе… Я бы ее «отблагодарила».

– Будь это мужик, я бы его еще тогда пристрелил. Или сегодня же, ночью. Но ведь кто мог подумать, что эта богобоязненная на вид старушка уподобится Иуде?