Комната, в которой он обитал, от пола до потолка была завешана и заставлена… фюрерами. Рисованные и фотографические портреты Гитлера, вырезки из газет и журналов; бронзовые статуэтки, с которых фюрер представал во весь свой «истинно германский» рост, и почти миниатюрные бюстики, сработанные безвестными мастерами из красного и черного дерева…

В профиль, анфас, величественно полулежащий посреди луга и кретинно марширующий «на месте» перед своим имперским генералитетом; во всех возможных душевных состояниях и настроениях, с самой невообразимой жестикуляцией наивного простачка и доверчивого собеседника; смиренного послушника и разгневанного повелителя; проституирующего перед толпой оратора и давно овладевшего этой же толпой, как гулящей девкой, пророка… Гитлер денно и нощно представал перед унтерштурмфюрером Зомбартом, как многоликий Янус, способный возродиться в любой мыслимой ипостаси – от глубочайшего мыслителя до обыкновенного идиота.

Каждый, кто попадал в этот небольшой зал, очень напоминающий своими очертаниями почти идеальную конфигурацию гроба, внезапно оказывался перед вселенским явлением восстающего во всех возможных образах и подобиях Адольфа Гитлера. И тотчас же начинал чувствовать себя совершенно подавленным, полуудушенным тем особым флюидным удушьем, которым наполнялось всякое пространство, заполненное устрашающими ликами беспощадного вождя, верховного жреца рейха и его же бездушного палача, пред коим давно трепетала не только Германия, но и вся Европа.

Однако самым ужасным было то, что посреди вселенского священнораспятия фюрера тут и там виднелись мощные зеркала, установленные с таким расчетом, что куда бы Зомбарт ни обратил свой взор, везде натыкался на собственное, до мельчайшей морщинки, до кровавых прожилок в воспаленных глазах отчетливое отражение, которое теперь, после трех изысканнейших пластических операций, казалось еще более «фюрерским», нежели изжеванное болезнями и страстями лицо самого фюрера. Но Зомбарта это не восхищало.

Глядясь в любое из зеркал, Манфред неминуемо видел в нем чужое и теперь уже более чем ненавистное лицо. До отчаяния осознавая, что отныне это лицо принадлежит не фюреру, не одной из бездушных ремесленнических статуй, а… ему. Оно – его. Это он, Манфред Зомбарт, нагло лишенный собственного облика, вынужден теперь жить с обликом человека, которого полмира обожествляло и полмира ненавидело.

И постепенно Зомбарт начинал понимать, что, отобрав у него лицо, хирурги-эсэсовцы по существу попытались лишить его своего естества, отобрать саму душу. Каждый, встретивший Зомбарта на улице, мог тянуться перед ним в нацистском приветствии или же, наоборот, плевать ему вслед; подражать ему или стрелять в спину; восхищаться «его» идеями или же проклинать как самого яростного из человеконенавистников.

Приобретя облик Великого Фюрера, он, доселе маленький незаметный человечек, лишь недавно, неизвестно по чьей протекции и ради чего, возведенный в чин лейтенанта войск СС, дающий ему право заниматься интендатскими поставками для одного из отдельных батальонов дивизии «Мертвая голова», – волей-неволей становился нравственным преемником всех сатанинских достоинств и не менее сатанинских грехов того, настоящего Гитлера, двойником которого отныне являлся.

Зомбарт и раньше знал, что иногда он представал разительно похожим на фюрера.

Слегка подвыпив, мог он вызывающе комично пародировать свой оригинал, за что, попав по доносу в гестапо, чуть было не поплатился своей, оказавшейся теперь столь ценной и столь охраняемой, жизнью. Но опять какая-то роковая сила вмешалась в логичное течение его судьбы. И бывший воспитанник одного из детских приютов Вены (полуцыган-полуавстриец, как определил в свое время его происхождение один из медиков, блюстителей расовой чистоты), человек без рода-племени, не знавший в этом мире никого, кто бы назвался близким ему по крови, унтерштурмфюрер Зомбарт вновь возник почти что из небытия.

Полурастоптанный сапогами следователей и конвоиров, обреченный ненавистью фюреропоклонников, которые не в состоянии были ни понять, ни простить человека, решившегося – пусть даже по пьянке – пародировать самого вождя, Манфред Зомбарт был однажды под вечер поднят с нар, поспешно загнан под полухолодный душ, отмыт и одет – при этом он был жутко удивлен, что его столь старательно мылит и одеколонит банщик-судетец.

«Неужели, – думал он, – гестапо так богобоязненно выдерживает ритуал омовения, прежде чем приговоренного ставят у рва или толкают под нож гильотины?»

Но затем его неожиданно вежливо ввели в кабинет следователя и поставили перед рослым громилой в мундире офицера СС, чья левая щека была разукрашена отнюдь не ритуальными лилово-серыми шрамами, придающими ему вид той особой свирепости, которую нельзя имитировать и которая возможна лишь как отражение истинной сущности получеловека-полузверя.

– Это он? – пророкотал штурмбаннфюрер, обращаясь к дежурному офицеру гестапо.

– Теперь он, конечно, мало похож на фюрера… после допросов, бани и всего прочего. Но утверждают…

– Меня не интересует, что утверждают, – не желал терять времени на бессмысленные рассуждения штурмбаннфюрер, который, как потом стало известно Зомбарту, оказался «первым диверсантом рейха». – Вам, лично вам, хоть когда-нибудь, хоть однажды, на мгновение показалось, что перед вами действительно фюрер?

– Но, видите ли…

– Отвечайте на вопрос! Хоть когда-нибудь вам причудилось, что перед вами?..

– Мне? – испуганно втиснул голову в плечи гестаповец. – Честно говоря, нет. Возможно, потому, что в свое время мне приходилось видеть и слышать настоящего фюрера…

– Вы опять уходите от ответа, – жестко напомнил Скорцени, хотя Зомбарту показалось, что ответ был исчерпывающим. Но кто способен был убедить в этом «самого страшного человека Европы»? Особенно когда его властный голос так громыхал на все следственное отделение гестапо, что жизнь в нем замерла, а все живое – вымерло. – Хоть однажды вы почувствовали, что в этом человеке есть нечто демоническое, способное пленить, увлечь, заставить подчиняться, дьявол меня расстреляй?!

– Иногда… Случалось.

– Значит, все же случалось?!

– В этом неудобно признаваться!..

– Мне – удобно, – грохнул кулаком по столу Скорцени. – Мне все признаются, чувствуя при этом ангельское облегчение. Абсолютно все, даже когда мне не хочется выслушивать их исповеди.

А потом состоялся странный какой-то, сумбурный разговор, смысла которого Зомбарт не в состоянии понять до сих пор. Одно ему сразу же стало ясно: Скорцени, пытавшийся уловить в нем хоть какие-то черты величия фюрера, постичь силу его влияния на окружающих, в свою очередь настолько подавлял его, Зомбарта, волю, так гипнотизировал, что ему, уже приготовившемуся к казни, вдруг захотелось стать перед этим верзилой на колени и взмолиться: «Ну хорошо, прикажи казнить… Только не пытай, не доставай этими своими идиотскими вопросами, прекрати этот бессмысленный допрос!»

– Вы знаете, что есть приказ о вашем расстреле? – спросил Скорцени, прекращая, наконец, эту, длившуюся не менее полутора часов, словесную пытку.

– Очевидно, так оно и должно произойти, – смиренно согласился Манфред.

– Но вы будете жить.

Зомбарт несмело улыбнулся и пристально, с собачьей преданностью посмотрел ему в глаза. Неужели ангел-спаситель явился перед ним в облике «самого страшного человека Европы»? Насколько же неисповедимы гнев и милость твои, Господи!

– Вы будете жить, если только будете жить так, как вам будет приказано жить.

Уловить глубинный смысл этой фразы Зомбарту тоже не дано было ни в тот вечер, ни значительно позже. Да и постигал он в ней, как всякий прочий обреченный, только одну, наиболее важную для себя сущность: ему даруют жизнь! Этот не знающий пощады, лишивший жизни сотни людей дарует ему то, что, казалось, уже не способен был даровать никто, – жизнь.