Беркуту повезло. Он упал в какую-то травянистую заболоченную низину, дважды перекувыркнулся в ней, основательно вывалявшись при этом в грязи, и замер, лежа на спине и глядя в высокое темно-синее небо, в котором лишь кое-где только-только начали пробиваться едва заметные звездочки. Свободные звезды на свободном от решеток небе!

Андрей не спешил отводить от них глаз. Он боялся сделать это, как боятся потерять надежду.

Вагоны медленно-медленно проплывали мимо него, и потом еще долго, нестерпимо долго грохотали где-то совсем рядом, на изгибе дороги, и все это время он лежал не шелохнувшись, ни о чем не думая; лежал, словно все, что происходит сейчас вокруг, лично его уже совершенно не касалось. Этот эшелон, его пропитанные запахом немытых тел и прелой соломы вагоны, невольничья униженность пассажиров – все осталось где-то в ином, кошмарном мире, в существование которого теперь уже с трудом верится.

И лишь по тому, как лихорадочно затявкали сначала один, а затем целый хор автоматов, Андрей понял: этот эшелон, этот жуткий мир все еще не исчезли. Где-то там, на повороте, из него попытался вырваться ефрейтор Арзамасцев. Преодолев страх и колебания, он все же решился, прыгнул. Правда, не совсем удачно, поскольку его заметили. Но это не страшно. В погоню никто не бросится, поезд тоже не остановят. Главное, чтобы пуля не достала.

Поднимался Беркут не спеша, прислушиваясь к реакции организма на каждое свое движение. Кажется, цел. Полыхают огнем колени, ноет ссадина на левом локте, каждый шаг отдает резкой болью в стопах ног. Все тело пронизывает сырой осенний холод…

Но это уже мелочи. Он спасен. И больше им не попадется. Никогда больше они его не схватят, никогда! Впредь он будет мудрым и осторожным. Храбрым и, если надо, жестоким. Но крайне осторожным. А потому выживет!

– Кирилл! – негромко позвал Андрей, вприпрыжку пробежав несколько метров по вьющейся вдоль насыпи тропинке. – Ефрейтор!

Однако понадобилось пробежать еще метров сто, прежде чем он сумел разглядеть впереди неясные очертания человеческой фигуры. Остановился, метнулся к ближайшему кусту. Сжал в руке камень. И только тогда решился окликнуть:

– Арзамасцев, ты?!

– Кажется, я, – еле слышно и в самом деле неуверенно проговорил ефрейтор.

– Это свобода, ефрейтор!

– Самому не верится. А ведь я прыгнул, отважился.

– Поранился?

– Вроде не очень. Еле выбрался из болота. Черт, кажется, ногу подвернул, – простонал Кирилл, опираясь на его плечо и тоже дрожа от холода. – Неужели спасены? Это же, считай, воскресение!

– Если не из мертвых, то уж из рабов – точно.

– Господи, мы все-таки спасены!

– Если будешь так орать, воля наша продлится недолго.

– Дай хоть нарадоваться, – проворчал Кирилл. – Куда мы дальше?.. В таком-то виде? Я прыгал с брезентом. Но он зацепился за буфер, улетел.

– Одежда у нас будет. Все зависит от нас самих. Только условие: в любой ситуации действовать решительно. Все равно побега этого фашисты нам не простят. Поэтому держаться до конца, до последней возможности, ясно?! Вслед за тобой еще кто-либо собирался прыгать?

– Стоял парень, готовился. Но, слышишь, немцы все еще палят. То ли не повезло ему, то ли не осмелился.

– Это его дело. Его судьба. За мной!

Рядом призывно манила к себе черная полоса леса, но Беркут понимал, что уже через час-другой этот лес, особенно если он небольшой, может быть намертво оцеплен постами. Искать их бросятся прежде всего в этом направлении, в этом лесу.

Долго убеждать ефрейтора не пришлось. Благоразумно положившись на партизанский опыт лейтенанта, Арзамасцев молча последовал за ним через дорожное полотно, через каменистое, к тому же усеянное пнями поле, через болотистую низину…

Нога у Кирилла постепенно расхаживалась, и, чувствуя это, лейтенант все ускорял и ускорял темп, временами переходя на бег, стараясь уйти как можно дальше от дороги, от того места, где овчарки могут напасть на их следы.

У ручья они даже изменили направление и долго брели каменистым руслом вверх по течению, как бы возвращаясь назад, что должно было окончательно сбить с толку преследователей.

– Как думаешь, это еще Польша или уже Германия?

– Хотелось бы верить, что еще Польша, – неохотно ответил Беркут, еле сдерживая дрожь. Холод пронизывал насквозь, ревматически просверливая каждую его косточку. Казалось, от него нет спасения, а потому все их бегляцкие скитания бессмысленны.

– Собственно, один черт. Что перед теми нагишом представать, что перед этими; что перед людьми, что перед Богом.

– Ничего не поделаешь, такова цена твоей свободы.