В эти предвечерние часы замок Фриденталь напоминал крепость, ворота которой вбирали в себя остатки гарнизона, возвращавшегося после удачно сделанной вылазки.

– Вы хотя бы догадываетесь, что это за подразделения перед вами, полковник Курбатов? – поинтересовался Штубер, выходя вслед за полковником из машины.

– Судя по внешности многих курсантов, они сформированы по национальному признаку.

– Правильно мыслите. Здесь, в этом замке, собрана диверсионная элита многих стран и народов. В том числе и народов, которые пребывают в состоянии войны с рейхом.

– В таком случае возникает подозрение, что Скорцени готовит их не для того, чтобы эти диверсионные ассы погибали в заключительных и уже, по существу, бессмысленных побоищах нынешней войны.

– К счастью, фюрер об этом пока что не догадывается. Да и Скорцени по поводу их целей особо не распространяется. Конечно же многим из них все же придется пройти стажировку еще в боях Второй мировой войны, но готовят их для послевоенных схваток, для действий на территории своих этнических земель.

– Это любопытно.

– Прошу обратить внимание: общебалканский диверсионный взвод, взвод русских монархистов, скандинавская рота «Викинг», взвод Русской Освободительной армии генерала Власова, – по каким-то, лишь ему известным признакам, определял барон фон Штубер подразделения этого «гарнизона». – Отдельный черногорско-македонский взвод, бельгийская рота «Ариец», украинский гетманский взвод «Атаман», белорусский национальный взвод «Белый Орел», рота прибалтийских волонтеров…

Ни одной шутки, ни одного звука в строю, никакого проблеска улыбки. Суровые взгляды, посеревшие от пыли худощавые лица, подтянутые спортивные фигуры, жилистые, впивающиеся в оружейную сталь руки…

Даже беглого взгляда Курбатову было достаточно, чтобы уяснить для себя, что люди эти возвращаются с лесного полигона, на котором проходили основы полевой выучки. И что, не обремененные ни излишним весом, ни крутизной мышц, тела их таили в себе взрывной заряд зрелой мужской силы, надежный запас трудолюбия и непоколебимую веру в избранную цель.

– Новички диверсионного дела в эту обитель риска и азарта, как правило, не попадают, – прокомментировал Штубер, провожая взглядом арьергардный взвод, лишь недавно сформированный из афро-азиатов и названия которого он не знал.

– Это нетрудно предположить.

– За каждым из них – солидный разведывательно-диверсионный послужной список, каждого предварительно пропустили через одну-две диверсионные школы, каждый освятил себя кровью врагов и прошел свой путь до ворот Фриденталя, обучаясь убивать и самому смотреть в глаза смерти.

– То есть, по существу, вы формируете диверсионную элиту Евразии, – молвил Курбатов, возвращаясь вместе со Штубером к машине, чтобы въехать в огромную, охваченную высокой крепостной стеной территорию «диверсионного замка» Третьего рейха.

– Вас это не вдохновляет? – спросил Штубер, жестом предлагая Курбатову вернуться в машину.

– Почему же, приятно осознавать, что и тебе выпадает право стать причастным к ней.

– Вынужден вас огорчить, полковник. Курсанты, которые только что прошли перед вами, действительно лучшие из лучших в Европе, а может быть, и в мире, но… Вам известно, по какому принципу устроены «охранные отряды партии», то есть СС? – провел барон большим пальцем по предплечью своего мундира.

– Во всяком случае, мне кажется, что известно.

– Для внешнего мира каждый, кто прошел посвящение в члены СС, уже принадлежит к тайному Черному ордену, к элите рейха. На самом же деле не все так просто. Основная масса эсэсовцев составляет ваффен-СС, то есть войска СС, а значит, они являются «зелеными», или «полевыми» СС. Затем идут «черные СС», которые составляют офицерский корпус СД, гестапо, Главного управления имперской безопасности[31], штаб рейхсфюрера СС. Однако настоящую элиту Черного ордена составляют «высшие посвященные», к которым принадлежит высшее руководство СС и различных его структур, идеологи СС и адепты исследовательского института «Аненербе».

На сей раз машина остановилась у подъезда величественного, возведенного в рыцарском духе особняка, составлявшего историческую основу замка и располагавшегося в центре старинного парка, каждое дерево которого давно стало частью «фридентальской легенды».

Узнав, что Штубер прибыл в Управление имперской безопасности с казачьим полковником Курбатовым, «первый диверсант рейха» Отто Скорцени приказал выделить ему машину; «исключительно от щедрот своих» отвел ему и «диверсанту-маньчжуру» время на экскурсию по Берлину, после чего приказал немедленно ехать во Фриденталь.

– И запомните, барон, – громыхал он в телефонную трубку своим камнедробильным басом, – что каждый час, проведенный вами вне замка Фриденталя, это время, утерянное для вас и для рейха. Поэтому я не позволю транжирить его, бездельничая по берлинским пивным.

– Мы просто-таки преисполнены ответственности перед рейхом, – иронично заверил его Штубер.

– И почему вы привезли только этого Маньчжура? – сразу же определил он новую диверсионную кличку Курбатова.

– Я уже объяснял ситуацию в специальной радиограмме.

– Да плевать мне на ваши радиограммы, гауптштурмфюрер! Где ваш хваленый Беркут, дьявол меня расстреляй?! Нет, я серьезно спрашиваю: где он до сих пор, черт возьми, шляется?! И главное, почему он до сих пор не во Фридентале?

– Очень сложный вопрос, штурмбаннфюрер.

– Это уже не вопрос, а обвинение, не имеющее никакого оправдания. Мой адъютант Родль умудрился составить на этого чертового Беркута такое досье, что, листая его, я, с одной стороны, восхищаюсь его похождениями, а с другой, начинаю понимать: вас, лично вас, Штубер, давно следует повесить вместе с этим лейтенантом.

– Боюсь, как бы вам не пришлось вешать меня вместо этого лейтенанта, – мрачно заметил барон.

– Прекрасная идея. После этого ритуального повешения половина нашего отдела диверсий спокойно может делать себе харакири.

– В последний раз я случайно столкнулся с Беркутом в Польше. Он был в мундире обер-лейтенанта и, судя по всему, пробирался к себе в Украину после побега из эшелона военнопленных.

– Да, он уже умудрился совершить побег и теперь разгуливает по Польше в мундире полковника Генштаба вермахта?! – как всегда, Скорцени оставался верен своей склонности к преувеличениям.

– Умудрился, что уже установлено совершенно точно.

– Прекрасная комбинация. Тому, по чьей воле этот русский диверсант оказался в банальном вагоне для военнопленных конечно же следует свернуть голову, – еще напористее пророкотал «первый диверсант рейха», и, недовольно покряхтев, Штубер осторожно повертел шеей, словно уже пытался вырваться из рук своего шефа. – Но сам факт интересен.

– Я того же мнения.

– При следующей встрече передайте Беркуту, что мы засчитаем ему этот побег в качестве одного из элементов «выживания диверсанта». И вообще не пора ли нам ввести особый предмет – «побег из-под ареста», в ходе которого могли бы готовить наших выпускников к побегам из эшелонов, из классических тюрем и полицейских участков, и даже из-под расстрела? Одним из инструкторов по этой подготовке как раз и стал бы ваш Беркут. И напрасно вы так скептически ухмыляетесь, барон фон Штубер, – перед нами целая тюремно-диверсионная наука, пока что никем не обобщенная и не проанализированная.

– Никакого скепсиса, – заверил его Штубер. – Наоборот, проникаюсь важностью вашего замысла, Скорцени.

– Если вы считаете, что окончание войны освобождает нас от необходимости готовить диверсионную элиту мира, то вы ошибаетесь!

– Давно вижу вас, штурмбаннфюрер СС, во главе международной Фридентальской диверсионной академии.

– Надо же! – мгновенно отреагировал Скорцени. – Даже вас, барон фон Штубер, время от времени посещают гениальные мысли. «Фридентальская диверсионная академия», – задумчиво повторил он. – А что, дьявол меня расстреляй, в этом замысле действительно что-то есть, Штубер!

…Однако эта беседа уже в прошлом. А сейчас… Проходя мимо Курбатова, приземистый крепыш в рыжеватом мундире без знаков различия, по-волчьи, всем туловищем, развернулся к нему и смерил взглядом, полным ненависти и презрения.

Было мгновение, когда Маньчжуру вдруг показалось, что тот вот-вот бросится на него, выхватит пистолет или метнет припрятанный где-нибудь в рукаве нож.

– Что это за волчара-уголовник? – вполголоса поинтересовался Курбатов, глядя вслед «коршуну Фриденталя».

– Албанец, причем из высокородных.

– В камере убийц он, возможно, и сошел бы за «высокородного», но здесь, в рыцарском замке…

– Тем не менее только что перед вами продефилировал один из возможных претендентов на албанский престол. Просто следует знать, что выработка взгляда: высокомерного, величественного, презрительного, убийственно-испепеляющего или, наоборот, наивно-обезоруживающего, – тоже входит в систему подготовки «коршунов Фриденталя». Поскольку сами эти взгляды пополняют психологический арсенал «коршунов». Это целая наука, которой обучают в стенах замка с особым пристрастием.

– Постараюсь усвоить ее азы. Однако вы не завершили посвящение меня в тайны «фридентальского двора», в его секретную элиту.

– Здесь и в самом деле обучается немало людей, которых вы не встретите на полигонах и в полевых фридентальских лагерях. Но об этом я попрошу рассказать самого Скорцени.

– Думаете, обер-диверсант рейха станет тратить время на мое просвещение? – неуверенно молвил Курбатов.

– Мы никогда не считаемся со временем, когда речь идет о подготовке настоящего диверсанта-элитария.

– Это вы обо мне?

– Не заставляйте напоминать вам, Курбатов, о вашем княжеском титуле. Кстати, замечу, что русский династический совет уже проверил законность владения вами этим титулом и подтвердил его.

– Лично я никогда в этом не сомневался.

– Мы тоже. Мало того, запомните, что с особой тщательностью мы проверяем именно тех людей, титулы которых ни у кого сомнений не вызывают.

– Итак, мой титул сомнения не вызывает. Что из этого следует?

– Что теперь вы должны вести себя так, чтобы никто не сомневался: перед ним – князь, причем из древнего рода, корни которого прослеживаются от династии древнерусского князя Ярослава Мудрого.

– Так далеко в корни рода я, признаюсь, не проникал, – подрастерялся Курбатов.

– За вас это сделали знающие люди. Напомню, что одна из дочерей этого великого князя, Анна, в свое время была королевой-супругой и матерью-королевой Франции. Французы до сих пор почитают ее, поскольку прах ее покоится в земле Франции. Конечно, считать вас прямым потомком князя Ярослава или королевы Анны никто не решится. Однако же никто не решится оспаривать теперь вашу принадлежность к одной из ветвей древнего княжеского рода, которая имеет свой герб. Соответствующую справку геральдической комиссии вы получите.

– Вы меня окончательно заинтриговали, барон.

– У меня такое хобби: интриговать славянских аристократов. Но если говорить серьезно… Когда встанет вопрос о возрождении всероссийского или украинского престола, а, возможно, и о Царстве Сибирском, то почему бы не вспомнить о некоем князе Курбатове, одном из самых родовитых представителей современных восточных славян?

Полковник удивленно повел подбородком: ничего подобного услышать от Штубера он не ожидал.

– Даже не предполагал, что за этими рыцарскими стенами умеют заглядывать столь далеко вперед.

– В политике это называется «эвкалиптовой дипломатией». Рассчитывать на тень от эвкалипта можно, если не ошибаюсь, лишь через сорок лет. Но, чтобы когда-нибудь насладиться этой тенью, высаживать эвкалипт посреди пустыни нужно уже сейчас, причем немедленно.