Они стояли посредине небольшого плавневого полуострова – четверо крепких, вооруженных, готовых на все людей. И островок этот, подобно Ноевому ковчегу, дрейфовал посреди океана мировой войны, между жизнью и смертью, страхом и ненавистью, глотком свободы – и вечностью.

Старый, насытившийся лягушками болотный уж лениво прополз между их ногами и вызывающе свернулся в калачик на освещенной солнцем кочке, давая людям понять, кто здесь настоящий хозяин.

Зло сплюнув, Иволгин схватился за автомат и прошелся по нему густой очередью, рассекая тело этого полугада на мелкие кровянистые клочья.

Одной рукой Перс схватил его за плечо, ударом другой выбил из рук автомат.

– Ты же на нас всю местную свору красных накличешь! – прорычал он, разъяренно отталкивая командира от себя и подбирая оружие. – Офицер хренов! Диверсант, мать твою! Я – простой старый рубака, и то не сломался. На него вон взгляни, на лагерь-майора: Сталина убивать решился, на Кремль пошел. А затем пытки выдюжил, по лезвию балансировал, а как держится!

– Хорошо, – нервно сжал рукой кобуру Иволгин, – признаю… Вы правы, прапорщик, правы: вновь сорвался. Дальше группу поведете вы, майор Кондаков.

Кондаков и Перс выжидающе переглянулись.

– Вы об этом, о командовании – серьезно? – спросил Перс.

– Серьезнее быть не может. Как старший группы я передаю командование вам, господин майор. И забудем это досадное недоразумение, господа офицеры.

– Кстати, если по-настоящему, то из Германии я уходил обер-лейтенантом, – некстати уточнил Кондаков.

– Отныне вы в чине подполковника, господин Кондаков. Главком Семенов дал право офицерскому совету маньчжурских стрелков самому присваивать чины, исходя из того, что группа должна быть сугубо офицерской. Прежде чем передать командование, я повышаю вас в чине до подполковника. Вас это тоже касается, Кайманов. Офицерский совет группы удостаивает вас чина прапорщика, то есть младшего лейтенанта. Если господа офицеры не возражают, то я это решение утверждаю.

– Спасибо, конечно, – растерянно осмотрел стрелков Кайманов, – но мне и старшиной как-то…

– Для военного человека чин имеет принципиальное значение, – осадил его Иволгин. – Особенно в нашей группе. Так что поздравляю вас с присвоением первого офицерского чина, господин прапорщик. Свой чин подполковника я тоже получил с благословения Курбатова, поскольку уходил из Маньчжурии в чине штабс-капитана. В чине подполковника в Маньчжурии у нас был только Реутов, Царство ему… Кстати, в белой армии чина такого – майор, не существует. Штабс-капитан, капитан и… подполковник.

– Это верно, – подтвердил Перс.

– Именно поэтому, – продолжил Иволгин, – вам, Кондаков, присваивается чин подполковника, поздравляю. Командование группой передаю вам. Независимо от того, какие погоны мы сейчас носим, когда посторонних рядом нет, обращаться друг к другу только с употреблением чина, жестко придерживаясь при этом армейской дисциплины.

На какое-то время в группе воцарилось напряженное, неловкое молчание.

– В самом деле, принимайте, господин подполковник, – пробубнил Перс, обращаясь к Кондакову. – Раз уж сложилась такая ситуация, значит, обстоятельства того требуют.

– Но ведь вам гордыня не позволит подчиняться мне, подполковник Иволгин.

– Теперь мы в одинаковом чине, поэтому…

– Я не о чине-звании говорю – о гордыне.

– Мы зря теряем время, командир. Командуйте, ведите группу.

– На запад?

Иволгин задумался. Он понимал, что именно выбор направления способен расколоть их небольшую группу.

– Предполагаю, что прапорщик Кайманов прав: германцы отходят, красные вскоре будут у Бранденбургских ворот, перейти линию фронта крайне сложно, скорее всего, нас уложат или схватят еще на дальних подступах к ней. Но даже если мы пробьемся, германцам теперь не до нас. Предлагаю уходить на восток, к границам Монголии и Маньчжурии, на даурские земли, где у вас еще остается хоть какой-то шанс. Тем более что смершевцы уверены: вы устремитесь на запад, и выискивать вас станут на этом направлении.

– Вам слово, Перс.

– Как прикажете, господин подполковник. Мне одинаково, где гулять. Могу в группе, могу в одиночку. Но согласен: в Маньчжурию прорваться будет легче, это факт.

Иволгину вдруг вспомнился сержант-пограничник Бураков, которого князь Курбатов превратил в «волка-одиночку»; по характеру своему Перс несомненно принадлежал к «волкам».

– Тогда еще один вопрос, – прервал его раздумья Кондаков. – Вы, лично вы, остаетесь в составе группы? А то напутствовали вы нас как-то так… отстраненно.

– До тех пор пока сочту возможным для себя, – одернул красноармейский китель и принял стойку смирно Иволгин. – Тайком убегать не стану, в любом случае попрощаюсь.

– Расставаться всегда нужно по-человечески. Особенно сейчас, во время войны.

– Признаться, сейчас мне куда легче будет действовать в одиночку. Курбатов захватывал красноармейцев в плен, превращал в убийц-диверсантов, а затем отпускал на свободу. Сдается мне, что я как раз созрел для такого «волка-одиночки», не менее чем Перс.

– Извините, но думаю, что вам в одиночку нельзя, – молвил Перс. – Слишком много размышляете, слишком вдумчиво осмысливаете свою жизнь. Это всегда опасно.

– Я свою слабость знаю, поэтому до поры буду действовать в составе группы.

– Благодарю за внесенную ясность, – на дворянский манер склонил голову Кондаков.