Группа подполковника Иволгина уходила по одному из притоков Волги, все дальше углубляясь в заросли ольховника, обрамленные рощицами из берез и стайками скорбящих ив. Теперь база маньчжурских стрелков располагалась на небольшой, врезающейся в крутой изгиб реки, извилистой косе – сухой, каменистой и тоже поросшей кустарником. Когда-то здесь промышляла рыбацкая артель, в память о которой остались еще довольно крепкая бревенчатая изба, полуразрушенный, увешанный полуистлевшими сетями лабаз, да два рассохшихся баркаса, досматривавших свои рыбацкие сны-байки на илистом берегу у шаткого причала.

После того как Курбатов увел своих легионеров к линии фронта, Иволгин, Чолданов и Перс еще какое-то время скрывались в усадьбе Адмирала, а затем ушли сюда, в эти удивительные по своей красоте места, где огромные плавни соединялись с лесом, а из косы нетрудно было переправиться на лесистый остров посреди Волги. Остров, с которого начинался целый архипелаг островков, уходящих в сторону правобережья, тоже щедро расписанного соцветием рощиц.

– В таких местах – хоть воевать, хоть погибать не грех, – благословил их в свое время Адмирал, показывая рыбацкое стойбище у Седого Камня. – Поохотьтесь пока что здесь, обмундируйтесь, а там – то ли на Запад, вслед за Курбатовым, то ли на Восток. Так или иначе долго вам здесь не продержаться. Это я вам по-мудрому, по-житейски.

– Почему ж не продержаться? – возразил Иволгин. – И продержимся, и народ поднимем.

– Не поднимешь, адмирал, – «адмиралом» Адмирал, видимо, оправдывая кличку свою, называл всякого, к кому обращался. – Ну, показачите еще месяц-другой, – не оспариваю, а вот, поднять волжан на восстание не удастся. Насытилась эта земля войной-смертями лет эдак на пятьдесят. Кто еще может воевать – воюет на фронтах, а кто прячется от мобилизации или уже дезертировал, тот и в тылу не вояка.

Иволгин потом часто вспоминал эти слова, все неоспоримее убеждаясь в правоте Адмирала. Раньше ему казалось, что стоит появиться в здешних краях группе белых офицеров, бросить клич, совершить пару удачных налетов на учреждения Совдепии – и к ним сразу же потянутся старые поволжские, донские да уральские казачки, а также казачья молодежь. Да и многие крестьяне должны были бы воспользоваться возможностью избавиться наконец от колхозного рабства. Но они вроде бы и не прочь избавиться, кабы только пришел он, этот избавитель, сошел с небес, аки архангел Михаил. Вот только сходить некому, нужно было самим браться за оружие, рисковать, терпеть страшную нужду партизанского бытия и гибнуть, гибнуть…

Взойдя на возвышенность, Иволгин остановил группу на привал и, первым опустившись на землю, блаженно разлегся на траве, раскинул руки и положил онемевшие, полуопухшие от усталости ноги на ствол поваленной липы.

– Прапорщик Гвоздев! – обратился он к Персу.

– Я, господин подполковник.

– К Седому Камню. Следить за тропой.

– Прикроем, подполковник, – пробасил Перс, вразвалочку направляясь к просвету, образовавшемуся между огромным серым валуном и двумя сросшимися дубовыми пнями. Будто специально установленные у крутого обрыва, они сотворяли нечто похожее на амбразуру, вдоль которой едва протискивалась ведущая к каменистому гребню тропа. Засев у этой «амбразуры», такой стрелок, как Перс, мог уложить на склоне гребня стольких, на скольких хватит патронов.

В группе этого бывшего унтер-офицера по-прежнему звали Персом, только Иволгин, отдавая приказ, обращался к нему по фамилии и чину, присвоенному Гвоздеву Курбатовым. Командир помнил, что Перс всю жизнь мечтал стать офицером, и теперь, когда это сбылось, он, казалось, уже не задумывался ни над прошлым своим, ни над будущим. Прапорщик вел себя, как человек, который, добившись своего, твердо решил, что теперь-то и умирать не страшно. Единственное, о чем он откровенно, не таясь, сожалел, – что не ушел с группой Курбатова, «диверсанта от дьявола». До сих пор настоящим командиром он считал князя, а потому нередко позволял себе заявлять: «Вот был бы здесь князь Курбатов, все выглядело бы по-иному».

«И на кой черт ему этот офицерский чин? Какой из него офицер?! – не оставался в долгу подполковник Иволгин, наблюдая, как, почесывая черную волосатую грудь, Перс топчется у валуна, прикидывая, где бы ему поудобнее устроиться – чтобы и сторожить, и подремать. Расстегнутую гимнастерку Перс носил без ремня, навыпуск; истрепанные, порванные в нескольких местах офицерские галифе угрожали через день-второй превратиться в лохмотья. Донельзя истоптанные кирзовые сапоги Перс поперевязывал бечевкой. – И еще… Где отыскать громадину, которая “уступила” бы ему свой мундир? Стоит взглянуть на этого сатаниста, как становится ясно, что перед тобой либо слишком загулявший вдали от военно-полевого суда дезертир, либо вырвавшийся из лагеря уголовник».

Однако при всем невосприятии Перса как офицера, Иволгин все же ценил его как бойца. Рядом с таким физически сильным, выносливым солдатом он и сам чувствовал себя спокойнее, увереннее.

– Как считаете, подполковник, – негромко спросил расположившийся неподалеку, на лужку между россыпью камней, ротмистр Чолданов, – сумел Курбатов пройти линию фронта?

– Не знаю, довел ли до нее хотя бы одного бойца своей группы, но сам дошел. Такие, как он, даже сквозь стены казематов проходят.

– Есть в нем что-то демоническое, согласен, – подтвердил ротмистр. – Нам тоже не стоит задерживаться здесь до зимы. Предлагаю идти вслед за Курбатовым.

– Или возвращаться в Маньчжурию, – задумчиво поддержал его Иволгин. Он чувствовал свою ответственность за людей, особенно за Чолданова и Перса. Совратив идеей создания Народной армии Поволжья и большого восстания, он, таким образом, оторвал их от группы Легионера и теперь обрек на бесцельные скитания, изводящие душу всякого диверсанта сильнее страха за свою жизнь.

– Предпочитаю все же Европу.

– Предпочитаете, значит? – Иволгин приподнял голову и всмотрелся в «чистокровно азиатское» лицо Чолданова: «Тоже мне европеец выискался!». Однако ротмистр спокойно продолжил:

– Возвращаться в Азию бессмысленно. Поприжав германца, красные тотчас же двинутся на Маньчжурию. И не удержаться там атаману Семенову, как соболю на подрубленном суку.

– О Квантунской армии забываете, любезнейший.

– Не забываю. Просто помню о миллионах прокоммунистически настроенных китайцах, орды которых растерзают квантунцев, как стая шакалов – бродячую дворнягу. Как только увидят, что с севера на японцев двинулись Советы – так и порвут. Нет, подполковник, идти нужно туда, – взмахнул он пистолетом, который принялся прочищать, – на запад, на Берлин. Курбатов был прав: только на Берлин. А там видно будет.

– Почему же не присоединились к нему, ротмистр?

– Эт-то уже вопрос философский.

– Так, снизойдите, пофилософствуйте!

Чолданов несколько секунд молча, усердно чистил оружие, а затем неохотно произнес:

– Диверсант до тех пор диверсант, пока у него есть цель. Было время, когда ваша цель – поднять восстание на Поволжье – показалась мне более патриотичной, что ли, более здравой. Но теперь-то вам ясно, что народ здесь не поднять. Не готов он к такому бунту. К тому же война подмела мужичков под чистую, в селах – бабы, мальцы, да еще беглые воры и дезертиры…

– Но дезертиры-то мы из красных, – угрюмо напомнил о себе новый стрелок группы Федор Златный. Он сидел, по-восточному скрестив ноги и, положив на колени кавалерийский карабин, покачивался взад-вперед, словно творил молитву или пытался угомонить зубную боль. На нем, как и на белых офицерах, чернела пропитанная потом красноармейская гимнастерка, в которой Златный две недели тому бежал из госпиталя, за день до того, как должен был получить направление в часть. – В гробу я видел воевать за их колхозы и за идеи этого «пгидугка», – сгаркавил он – с протянутой рукой, памятники которому понаставили на каждой площади, возле каждого райкома.

– Здесь-то ты, на Волге, за что сражаешься? – вкрадчиво спросил еще один новобранец, девятнадцатилетний волжский татарин Санджаков.

– За волю. Я о ней пять лет в лагерях-тюрягах мечтал. Я по ней почти полгода в штрафбате кровью исходил. И, наконец, вот она – свободушка! Тебе, чурка, этого не понять!

– Отставить! – вмешался Иволгин. Он помнил, что к дезертирству Златного подтолкнуло слишком уж придирчивое внимание сотрудников Смерша, один из которых так прямо и заявил ему: «Не думай, что если уцелеешь на фронте, то все прошлые, довоенные грешки врага народа тебе простятся. Опять лет на десять через лагеря пропустим. Соответствующая директива уже имеется». – Обращаться друг к другу только по чину и с предельным уважением. Напоминаю, что оба вы теперь унтер-офицеры.

По традиции, заложенной еще Курбатовым, он решил создавать сугубо офицерскую группу. Всякий новичок, не имеющий офицерского чина, в течение трех месяцев служил унтер-офицером, а затем производился в прапорщики. Производство это Иволгин потом обещал подтверждать то ли приказом по штабу армии Семенова, то ли решением совета пока что несуществующей Народной армии Поволжья.

– А я хочу знать, Санджаков, почему ты здесь. Вот, почему здесь они, господа офицеры, мне ясно. Почему я – тоже не секрет. Он, татарин этот, – обратился к Иволгину, – что здесь делает? Небось нахватается опыта и пойдет сколачивать отряды борцов за независимый Татарстан? Признайся, Санджаков, в ханы метишь?

– Зачем в ханы? У мэня – месть! – потряс худыми костлявыми кулачками татарин. Волнуясь, он начинал говорить с жутким акцентом. – Я тебе много раз гаварил: у меня мэсть. Атэц в лагере. Старший брат расстрэлян энкавэдэ! У Татарстана будет другой хан. Санджаков мстит энкавэдэ!

– Значит, хан все-таки появится? – никак не мог угомониться Златный. Иволгина давно поражал какой-то неуемный, циничный шовинизм этого уголовника. Появление рядом любого инородца вызывало у Федора страстное желание тотчас же подчеркнуть это, отмежеваться, при первой же возможности терроризировать всякого «чурку».

– Появится не хан, появится великий хан, – понемногу успокаивался татарин. – Но Санджаков – не хан, Санджаков – воин, простой воин. Хан потом, он придет с Востока.

– С Китая, что ли?

– Оттуда, где есть потомки казанских ханов.

– Какие еще потомки?! Какие потомки могут быть у казанских ханов, весь род которых давно истребили?! Нет их давно. И быть не может.

– Ладно, господа, успокоились оба, – как можно миролюбивее молвил Иволгин. – Не забывайте, что у всех у нас один общий враг, жестокий и беспощадный, – коммунисты. Поэтому держаться нам нужно вместе, только вместе, без вражды и упреков.

Златный и Санджаков вновь искоса взглянули друг на друга и вроде бы угомонились, хотя подполковник понимал, что терпимости их хватит ненадолго.

– Татарин этот по крайней мере искренен, – вполголоса проговорил Чолданов, лежавший в траве почти плечом к плечу с командиром. – Хотя, с другой стороны, какой он, барабаны полковые, солдат белой армии? Златный прав: инородец – он и есть инородец.

Иволгин иронично прошелся взглядом по широкоскулому азиатскому лицу ротмистра, еще более «азиатскому», нежели лицо Санджакова, и снисходительно улыбнулся:

– Все Поволжье – сплошные инородцы. С этим до поры приходится мириться.

– До поры, господин подполковник, – да, согласен.

– Мамонт возвращается, господа! – неожиданно возник голос Перса, вполглаза дремавшего на плоской вершине валуна. – Уже на опушке, возле монашеской могилы.