– Перекреститесь, поручик фон Тирбах: то, во что лично вы никогда не верили, свершилось.

– Что именно свершилось, князь?

– Мы дошли! Мы прошли всю Россию, как странники – Великую Пустыню, и все же дошли; линия фронта – не далее чем в двух километрах отсюда.

– Если вермахтовцы начнут артподготовку, мы очень скоро убедимся в этом. Но, в общем-то, вы, господин подполковник, правы: произошло нечто невероятное. Пройдя половину Сибири, преодолев тысячи километров по лесам и болотам Европы, мы дошли до Восточного германского фронта. Если вдуматься, событие совершенно безумное. Даже по меркам этой войны.

– Если позволите, я молчаливо присоединюсь к вашему восторгу, господа, – молвил гауптман фон Бергер. Он лежал, уткнувшись лицом во все еще влажную от росы траву, словно после долгих странствий припал к родной земле и теперь никак не может оторваться от нее. Однако земля эта все еще была чуждой для гауптмана и для его спутников. Они радовались ей лишь постольку, поскольку могли ступать по ней, ощущая отрезвляющую влагу лесной травы.

– Почти наверняка знаю, о чем вы думаете сейчас, гауптман, – проговорил поручик, подставляя лицо лучам угасающего солнца. – «Как не хотелось бы погибнуть за несколько шагов от своих!».

– Но это лишь часть моих мыслей. Вторую можно сформулировать таким образом: коль уж добираться до своих, то лишь вместе с русскими диверсантами. Так мне значительно легче будет объяснять в контрразведке, а то и в гестапо, при каких таких обстоятельствах я попал в плен, а главное, каким образом сумел вырваться на свободу.

– Не волнуйтесь, гауптман, – уверенным басом успокоил его Виктор фон Тирбах. – На землю Германии вы ступите, как герой. Уж об этом мы позаботимся.

– Неужели для вас это важно? – усомнился фон Бергер. – Скорее всего, забудете обо мне, предоставив самому выпутываться из сетей обстоятельств.

– Вы еще плохо знаете, что такое братство маньчжурских стрелков, барон. Впрочем, придет время, и вы сами во всем убедитесь.

– Мне бы хотелось так и остаться в вашей группе этих самых «маньчжурских стрелков».

– А что, все может быть. Вдруг князь Курбатов решит возродить ее, чтобы повести назад, к границам Маньчжурии? – вопросительно взглянул фон Тирбах на командира группы. – Признайтесь, князь, проклевывается такая мысль?

– Мы еще не дошли до Берлина, барон. До него мы еще не дошли, а значит, приказ атамана Семенова пока что не выполнили, хотя поклялись честью офицера.

Курбатов давно заметил, что чем ближе они подходили к линии фронта, тем увереннее и нахрапистее становился их барон. Легионер, конечно, готов был понять его: Виктор Майнц, рожденный горничной от промышленника барона фон Тирбаха, долго мечтал о том, чтобы оказаться в рейхе. Эти мечтания трудно сравнивать с его, Курбатова, сугубо солдатским стремлением доказать самому себе, атаману Семенову, германцам и всей прочей Европе, что в России появился истинный диверсант, равного которому, возможно, не знали не только Россия, но и весь мир.

– Так что, какие слова изволите сказать нам у этого долгожданного рубежа, князь? – словно бы уловил его мысленные терзания фон Тирбах.

– В общем-то, сказать хотелось бы многое, барон, да только оратор из меня, сами знаете… Я все больше по диверсионной части.

– Не умаляйте своего ораторского таланта, князь. До сих пор помню ваши слова, сказанные еще там, в Маньчжурии, на Черном Холме, на плацу у бывшего дома лесника, перед марш-броском к границе…

– «Там, за теми холмами, – русская земля. И никакая граница, никакая пограничная стража не в состоянии помешать нам ступить на эту землю…» Может, не дословно, но что-то в этом роде.

– Еще там было сказано: «Мы должны пронестись по России подобно тайфуну». Тоже не припоминаю, дословно ли цитирую, но произнесли вы именно такие слова. Причем произнесли уверенно, вдохновенно, словно посылали в наступление целые полки. Как видите, запомнилось. Хотя напомню, что стояли тогда перед вами не полки, а всего лишь десять самолюбивых, уверенных в себе и люто ненавидящих врага офицеров-аристократов. Из которых вам еще только предстояло воспитать настоящих маньчжурских стрелков.

– Зато в конечном итоге вы этими маньчжурскими стрелками стали. Не сомневался, что станете, и стали. Мы диверсионно прошлись по всей Совдепии, пронеслись по ней, вспахали ее своими штыками.

– Неужели действительно не сомневались? Причем ни в ком из нас?

– Теперь это уже не столь важно. Главное, что все сражались и умирали достойно, как подобает истинным русским офицерам. Кроме разве что… Впрочем…

Ему вдруг вспомнился Власевич, шедший под кличкой Черный Кардинал. Лучший снайпер группы, он покончил с собой именно тогда, когда понял, что сама Россия, ради которой пошел в этот рейд, вновь осталась у него за спиной, причем на сей раз – навсегда. Такого «исхода» Курбатов конечно же не одобрял. Как офицер, Власевич обязан был сражаться до последней возможности, чтобы погибнуть в бою, а не тратить на себя патрон собственного пистолета, причем в самой неподходящей для этого ситуации.

И все же Курбатов так до конца и не определился, как ему относиться к самоубийству Власевича. Уже хотя бы потому не определился, что знал десятки офицеров, которые после поражения Белого движения десятками кончали жизнь самоубийством в кабаках Маньчжурии и Китая или в походных монгольских юртах войск генерала Унгерна. Поэтому чисто по-человечески Курбатову очень хотелось бы, чтобы этот парень – молчаливый, как гранит, несокрушимый, способный достойно выйти из любой ситуации, был сейчас вместе с ними.

Подполковник достал флягу с разбавленным спиртом и приподнял ее, словно бокал.

– Достаньте и вы свои фляги, господа, если в них осталось хотя бы по капле этой ритуальной влаги. Вы правы, фон Тирбах, самое время помянуть тех, кто был с нами, но не дошел. Позволив тем самым дойти нам.

Оба офицера молча взялись за фляги.

– Поручик Конецкий, первым павший в бою сразу же после перехода границы.

– «Поручик Конецкий», – повторили они, будто слова клятвы.

– Поручик Радчук, храбрый и дерзкий офицер…

– «Поручик Радчук», – молвили фон Тирбах и фон Бергер.

– Не знавший страха штаб-ротмистр Чолданов и сабельный аристократ подъесаул Кульчицкий…

– …Так и не дошедший до своей «Великой Польши от моря до моря», – напомнил фон Тирбах. – Странновато как-то карта наша на сей раз легла. Кульчицкий бредил своей Польшей и молил Господа, чтобы позволил ему достичь польской земли, но тот, увы, не позволил. Зато, очевидно, по ошибке привел на эту землю подпоручика Власевича, который воспринял ее как чужбину и застрелился.

– И все же мы должны помянуть и его, – вернулся к своей поминальной речи Курбатов.

– Зря он, конечно, стрелялся, – покачал головой гауптман фон Бергер, успевший подружиться с этим немного странноватым русским, одним из своих спасителей.

– Подполковник Реутов. Бывший унтер-офицер Дикой дивизии, участник корниловского похода на Петроград, поручик Закаспийской белой армии в Туркестане, познавший затем мытарства эмигранта в Персии…

– Этот успел: и побывать, и познать, – согласился фон Тирбах. После каждого названного князем имени он, вслед за Курбатовым и Бергером, отпивал из фляги по небольшому глотку.

– Поручик Матвеев, наш радист. Этого не поминаем, а лишь вспоминаем, поскольку вполне может случиться, что он все еще жив. Как и штабс-капитан, а затем подполковник Иволгин, храбрейший из офицеров армии атамана Анненкова. Надеюсь, никого не забыл, поручик? – обратился командир маньчжурских стрелков к барону фон Тирбаху.

– Грех великий забыть любого из таких офицеров.

Он хотел сказать еще что-то, но возникший где-то внизу, у подножия большого холма, на котором они нашли приют, гул нескольких моторов заставил поручика умолкнуть и подхватиться.

– Кажется, танки?

– И сомневаться не приходится, – спокойно подтвердил Курбатов. – Единственное, что должно успокаивать нас, что подняться сюда они не смогут. Ну а с пехотинцами мы еще немного повоюем.