Декабрь 1944 года. Секретная германская морская база «Латинос» на атлантическом побережье в южной части Аргентины.

Уже через час после прибытия субмарины «U-910», позывной – «Викинг», на хорошо знакомую команде базу «Латинос», командир ее обер-лейтенант граф Хайнц Норден был приглашен к коменданту.

– С вами желает поговорить один офицер СД, весьма влиятельный господин, человек самого Отто Скорцени, – пробубнил фон Визнер, больше известный в криминальных аргентинских кругах под кличкой Гриф, встретив подводника на крыльце большого, архитектурно безликого бетонного строения с окнами-бойницами, в котором размещались комендатура базы и все ее основные службы.

– И с какой стати он удостаивает меня такой чести?

– Уверен, что у него появилось какое-то предложение, которым он захотел проверить вас на лояльность, а главное, на предприимчивость.

– Не скажете ли, фон Визнер, с каких это пор офицеры СД стали проверять командиров субмарин на коммерческую жилку? – поинтересовался Норден, помня, что с логикой мышления у коменданта «Латиноса» всегда было туговато.

– А на что их еще проверять?! – искренне удивился комендант, придурковато хихикнув при этом. – Впрочем, с тех самых пор, с каких для многих из нас далекая, сытая и мирная Аргентина стала ближе и роднее, нежели охваченная войной Германия. И потом, это же СД! – все же остался он верным своему хроническому отсутствию логики.

– Вряд ли вы сумели получить убедительное представление о том, что такое СД, – проворчал командир субмарины.

Норден уже неплохо был знаком с Визнером, этим «германцем аргентинского происхождения», как он не уставал называть самого себя. Визнер настолько сжился с должностью коменданта базы, что прямо здесь, на базе, и жил, представая перед появлявшимися на ней время от времени германскими офицерами в ипостаси безутешного алкоголика и неисправимого гомосексуалиста. Эти вечно сонные глаза, вечно припухшее лицо и неизменно плутоватый взгляд, плотоядно скользящий по стройным фигуркам молодых подводников.

Правда, после скандала, возникшего в прошлом году, когда за назойливое приставание к какому-то кадету-практику матросы чуть было не линчевали его, Гриф слегка угомонился и пытался быть сексуально верным своему слуге – крепкому парню из какого-то вымирающего индейского племени, выступавшему и в роли телохранителя.

– Как его зовут, этого человека Скорцени?

– Оберштурмбаннфюрером.

– Это же эсэсовский чин, – напомнил ему Норден.

– Все равно он чувствует себя здесь плантатором, – последовал ответ, который, однако, не удивил графа. Все давно привыкли к тому, что в большинстве случаев Визнер отвечает коротко, с абсолютным безразличием и, как правило, невпопад.

– И что еще вы могли бы сказать об этом оберштурмбаннфюрере? – как можно доверительнее поинтересовался субмаринник.

Не хотелось ему идти на эту встречу, что-то настораживало его в появлении тут странного визитера из Берлина. Норден прекрасно помнил, что перед этим выходом в океан некий офицер гестапо уже интересовался его личностью, и, если его, графа Нордена, верно информировали, вроде бы сам гросс-адмирал Дениц поумерил служебный пыл этого гестаповца, приказав при этом отправить Нордена с его субмариной как можно дальше и надолго. Но при этом поручил ему испытать в рейдерской обстановке новейшее оружие – самонаводящиеся акустические торпеды «Т-5», которые только недавно были разработаны инженерами секретного конструкторского бюро в рамках военно-технического проекта «Королевское заграждение»[67].

– Он – диверсант, – ответил тем временем фон Визнер.

– Кто-кто? Диверсант?! А при чем здесь… диверсант?

– Без диверсантов нельзя, – пожал плечами комендант и, достав из кармана брюк плоскую фляжку с коньком, основательно приложился к ней. – Раз идет война, должны быть и диверсанты. А этот, страшно подумать, почти всю войну провел в России. Понятно, что база «Латинос» кажется ему теперь раем земным.

– Так он точно не подводник? – вполголоса спросил Норден.

– Нет, прибыл-то он сюда, конечно, на субмарине…

– И не специалист по торпедам, то есть не оружейник?

– Диверсант он. Сам признался, – терпеливо убеждал Нордена комендант «аргентинского рая».

– И цель его прибытия сюда?

Комендант сладострастно икнул, вновь сделал глоток из фляги и с убежденностью основательно подвыпившего человека столь же основательно покачал головой.

– Понятия не имею. – Но уже через две-три секунды с той же безупречной убежденностью добавил: – Взорвать он все здесь хочет.

– Нашу базу, что ли?!

– Всю Патагонию, а может, и всю Аргентину – к чертовой матери!

«Значит, торпеды его тоже не интересуют, – подытожил Норден свое предварительное расследование. – Что же тогда?»

– Вот и я думаю: «Что же тогда? Что ему здесь нужно?!» – поддержал его комендант, хотя Норден мог поклясться, что уж этот свой вопрос вслух он точно не произносил.

…А что касается секретных торпед, то о них Норден тоже знал не так уж много – ровно столько, сколько положено было знать командиру субмарины, промышляющему на трансатлантической линии, с этими опасными штуковинами на борту. Ясно было одно: они вобрали в себя характеристики акустических мин и торпед. И действовали безупречно, реагируя на гул двигателей и шум винтов.

Создавая из них заграждения на основных морских путях, штаб кригсмарине рассчитывал сделать переброску морским путем американских воинских частей и грузов еще более опасной, чем она была до этого времени. Причем первые субмарины, с которых производились пробные пуски торпед «Т-5», в обязательном порядке минировались, а командиры и старшие офицеры получали приказ взрывать свои суда вместе с командами, если возникала реальная угроза захвата их вражескими кораблями.

Многих подводников это возмущало. Они и так были заложниками своих плавающих стальных гробов и океана. Зачем нужно было превращать их еще и в заложников мощного взрывного устройства, которое черт знает от чего способно сдетонировать?!

Но, доверяя это сверхсекретное оружие не очень-то благонадежному командиру субмарины, гросс-адмирал таким образом, очевидно, давал ему возможность оправдаться, снять с себя подозрение. К тому же его подлодку уже не минировали, что крайне удивило Нордена и даже вызвало недоверие. Узнав, что субмарина не заминирована, он приказал своим парням тщательнейшим образом обследовать ее, так, на всякий случай.

Правда, отказ от минирования, наверное, был вызван тем, что еще к концу прошлого лета одна из субмарин, потопленных русскими в Финском заливе, была поднята ими со дна вместе с секретными торпедами. Причем разминировать ее русским минерам помог сам предатель – командир, чудом спасшийся вместе с тремя другими членами команды и оказавшийся в плену. Он же и предупредил русских, что на борту затонувшей субмарины находится секретное оружие, иначе они бы ее попросту не поднимали. Как предупредил и о том, что она заминирована, а способ нейтрализации взрывчатки знает только он.

– Благодарю вас, фон Визнер, за исчерпывающую информацию.

– Я тоже решил, что пора бы пару часиков вздремнуть, – ответил комендант, подчиняясь только ему одному понятной и доступной логике мышления. – Если этому диверсанту вздумается высадить в воздух всю мою базу, пусть постучит в дверь вон того флигелька, в мои личные апартаменты. Там у меня всегда припасена бутылка пиратского рома.

* * *

– Господин оберштурмбаннфюрер СС, командир субмарины «Викинг» обер-лейтенант Хайнц Норден по вашему приказанию прибыл.

– Вижу, что прибыли, граф.

Вряд ли Визнер знал о его графском достоинстве, поэтому упоминание о нем оберштурмбаннфюрером не могло не заинтриговать Нордена.

– Судя по всему, ваше рейдирование в Атлантике проходит успешно.

– Насколько это возможно, – сдержанно заметил Норден. – Американские суда ходят теперь большими стаями и под усиленной охраной.

– Вы будете знать меня как барона фон Штубера. Как это ни странно, это моя настоящая фамилия. Все остальные в этом каменистом «Индианостане» будут именовать меня «доном Риккардо», если, конечно, вы не возражаете.

– Как вам будет угодно, господин оберштурмбаннфюрер, – вежливо ответил Норден, только теперь внимательнее присматриваясь к рослому, плечистому диверсанту лет тридцати пяти, со смугловатым, а посему явно неарийским лицом и черными, слегка вьющимися волосами.

В Германии, на фоне арийского идеала, Штубер, конечно же, не смотрелся бы, а здесь, в заселенной метисами и мулатами[68] Аргентине, он действительно смахивал на некоего испанского дона, со слегка подпорченной предками-латиносами кровью.

– Я прибыл сюда с группой офицеров отдела диверсий СД по заданию Скорцени, подкрепленному приказом самого фюрера. Надеюсь, этих господ представлять вам не надо. – Произнося это, Штубер стоял вполоборота к нему у высокого журнального столика, на котором красовались небольшие бронзовые бюсты Гитлера и Наполеона, и смотрел куда-то в сторону. И могло показаться, что он имеет в виду именно этих господ.

– Мне уже известны имена двух ваших людей: гауптштурмфюрера Гольвега и нового начальника охраны Зебольда. Так мне их представили еще в порту. Имена остальных меня не интересуют.

– Неизвестно вам только то, – возложил барон одну руку на голову фюрера, другую – на голову Бонапарта, – что, среди прочих деликатных дел, нам поручили арестовать вас как офицера крайне неблагонадежного и предавшего интересы рейха.

Штубер резко оглянулся и не мог не заметить, как побледнело лицо Нордена и конвульсивно заходили под запавшими щеками заостренные желваки.

– Я не совершил ничего такого, что позволило бы вам обвинять меня в измене рейха.

– Если бы о вашей измене знал я, то пристрелил бы прямо на пороге этого забытого Богом кабинета. Но вас обвиняет гестапо. А в гестапо не принято позволять своим подопечным арестантам легко расставаться с этим бренным миром, там предпочитают в течение долгих месяцев пытать, допрашивать и снова пытать.

– Это известно каждому офицеру.

– …И только потом, определив в сообщники арестанту-офицеру нескольких других военных, веселой компанией отправлять на эшафот или сразу же в крематорий. Выбор зависит исключительно от настроения гестаповского Мюллера.

– Вы же милостиво предлагаете мне пустить себе пулю в лоб?

– Это предложение сделал вам гросс-адмирал Дениц, предполагавший, что у вас хватит ума застрелиться еще до того, как ему придется спасать вас от гнева гестапо, вызывая тем самым гнев на себя.

– Да не стал бы адмирал вызывать его!

– Не будем полемизировать, тем более что речь идет о достоинстве самого гросс-адмирала. В любом случае, если у вас есть желание искупить свою вину таким образом…

– А существует иной способ? – с надеждой спросил Норден.

– Существует. – Штубер уселся в широкое, смахивающее на небольшой диван, кресло Визнера по ту сторону стола и указал командиру «Викинга» на стул у приставного столика.

– Я буду очень признателен вам, – побледневшими устами проговорил обер-лейтенант. – Я хочу погибнуть с достоинством, чтобы позор моего лжепредательства не падал тенью на славный род Норденов, ведущий свое начало от одного из нормандских рыцарей.

– Есть одно обстоятельство, которого вы только что коснулись, обер-лейтенант. Перед выходом в море я беседовал со своим отцом, бароном генералом Штубером, и случайно узнал, что в дни молодости он знаком был с неким графом Карлом фон Норденом, весьма уважаемым человеком.

– Это же мой отец! – почти вскричал обер-лейтенант, чувствуя, что в лице этого громилы-диверсанта обретает своего спасителя. – Подполковник Карл фон Норден. Он погиб незадолго до нашего нападения на Польшу, во время учений, при каких-то странных обстоятельствах.

– Никакой странности. Он был убит во время учений за свои резкие высказывания по поводу создания войск СС в качестве элитных.

– Неужели это правда?

– В те времена батальоны и первые дивизии СС еще только утверждались в качестве элитных воинских подразделений. И неосторожные, скажем так, высказывания аристократа-подполковника оскорбляли чувства их основателей. Как лично вы поступили бы с человеком, позволяющим себе подобные высказывания, Норден?

Отец Вилли Штубера никогда ни о каком графе Нордене не упоминал, это была ложь. Имя отца командира «Викинга» оберштурмбаннфюрер узнал от капитан-лейтенанта Штанге. Все остальное было плодом его фантазии, в эти минуты он прибегал к одному из традиционных приемов вербовки агентуры.

– К сожалению, речь идет о моем отце, – потупив глаза, пробормотал обер-лейтенант. – Но мы в семье всегда считали, что его гибель под гусеницами танка – трагическая случайность.

– Поскольку таковой была официальная версия.

– Теперь я понимаю, почему в меня так вцепилось гестапо.

– Видите, как все просто. А теперь слушайте меня внимательно, Норден. Еще не зная лично вас, но из уважения к другу моего отца, я взял грех на душу. Я убедил Скорцени, что слишком расточительно терять таких опытных боевых офицеров-подводников, каковым являетесь вы; что нет смысла по-гестаповски расправляться с вами, тем более – в самом конце войны. А затем предложил взять вас под опеку службы безопасности СС, то есть под опеку СД, и оставить в живых под мое личное слово чести.

– И он согласился?! – озарилось лучом надежды лицо Нордена.

– Он сказал, что лично решит вопрос с чинами гестапо, а вас отдает в мое полное распоряжение. Гросс-адмирал Дениц поставлен им в известность. Но реально защитить вас от гестапо мы сможем только в одном случае: если вы становитесь тайным агентом СД и беспрекословно выполняете все мои приказы.

– Я согласен, господин оберштурмбангфюрер! – выпалил Норден, едва дождавшись окончания его тирады. И Штубер понял, что честь рода для этого офицера-аристократа действительно чего-то стоит.

– Ваше согласие принимается. С этой минуты вы в порядке исключения, исходя из особой военной ситуации, переводитесь в войска СС без каких-либо формальностей и вам присваивается чин оберштурмфюрера, то есть обер-лейтенанта. Будем считать, что клятву офицера СС вы уже приняли, о соответствующем приказе я позабочусь.

– Благодарю за доверие! – подхватился Норден. – Я его оправдаю. Для меня это огромная честь, барон! Хайль Гитлер!

– А вот вам и первое задание: вон там, в шкафчике, стоит бутылка вина и покоятся бокалы. Распорядитесь-ка ими по достоинству.

Вино оказалось кислым и слишком теплым, тем не менее оно прекрасно утоляло жажду, а главное, создавало иллюзию непринужденности беседы двух офицеров-аристократов.

– …Итак, что вы можете сказать о коменданте этой базы, Норден? Я имею в виду не официальную характеристику, а то, что осталось вне его личного дела.

Вопрос оказался настолько неожиданным, что какое-то время граф попросту не мог собраться с мыслями, чтобы ответить хоть что-нибудь членораздельное.

– Для начала несколько слов об основании и основателях «Латиноса». Возможно, вас удивит, но основателями базы были не подводники, а пилоты, или, как их еще называли здесь, в Патагонии, аргентинские чиновники, «грифы Геринга». И хотя сам фон Визнер к «грифам» не принадлежал, тем не менее в свое время он окончил какую-то аргентинскую летную школу, а главное, рейхсмаршал Герман Геринг хорошо помнил его отца, который с отцом самого Геринга в свое время осваивал колониальные владения где-то в Африке.

– Отец Геринга был очень дружен с Бисмарком, – припомнил Штубер содержимое секретной папки диверсионного отдела РСХА, в которой содержались биографии нескольких вождей рейха, в том числе и подробнейшая биография рейхсмаршала, – из рук которого и получил в каком-то там, кажется, в 1885 году, пост генерал-губернатора германской Юго-Западной Африки.

– Так вот, отец Визнера командовал там сначала батальоном, а затем полком германских колониальных войск. Когда встал вопрос о создании базы «Латинос», отец Визнера связался с Герингом по-моему, они даже встречались в Германии и добился того, что сын его был назначен комендантом этой базы и произведен в офицеры СС. Кстати, штандартенфюрер СС Визнер, комендант замка Вебельсберг – какой-то его родственник. Что тоже следует иметь в виду.

– В таком случае многое проясняется.

– И поскольку пост коменданта был подарен Визнеру самим Герингом, преемником фюрера, ни гросс-адмирал Редер, ни теперь уже Дениц не решались покушаться на его право полновластного хозяина этого клочка суши, выкупленного германским посольством у аргентинского правительства. Причем небольшая часть территории базы, в частности та, на которой расположен дом Визнера, является его частной собственностью. Да и созданием самой базы в этой скалистой бухте, удачно прикрытой горами со стороны суши, а также скалистой косой и островком со стороны моря, – тоже занимался наш Гриф. Богатый и влиятельный, фон Визнер прекрасно ладит с местными чиновниками, которые, как и местное население, постепенно германизируются. Как ему – при его внешней несобранности, неумении поддерживать даже элементарную беседу, не говоря уже о репутации гомосексуалиста и выпивохи, – удается достигать такого взаимопонимания, до сих пор остается загадкой и для Деница, и для всех нас, базирующихся здесь подводников.

– Не вижу в этом ничего удивительного, поскольку именно эта база является основным пунктом продажи оружия для местной мафии, а также торговли наркотиками и всевозможной европейско-латиноамериканской контрабандой. База ведь была создана еще до Второй мировой войны, и Визнер с компанией успели здесь основательно развернуться. Однако оставим на время Визнера в покое. Чтобы наш дальнейший разговор был деловым, ознакомьтесь с этим приказом фюрера, – протянул он Нордену радиограмму, полученную на борту «Колумбуса».

Тот как минимум дважды внимательно прочел текст и, возвратив радиограмму фон Штуберу, с надлежащим почтением заключил:

– Вам даны огромные полномочия. Поздравляю. Смею надеяться, что вы в состоянии повлиять и на ход моей судьбы.

– От гестапо я вас уже спас. Вы остаетесь командиром субмарины «Викинг», которая отныне входит в особую диверсионную стаю, под командованием корветтен-капитана Штанге, командира субмарины «Колумбус». Сюда же входит и субмарина снабжения «Черный призрак». Исходя из ранее изданного приказа Гиммлера, диверсионная стая находится в моем оперативном подчинении и выполняет только мои приказы. Так будет даже после того, как Германия подпишет акт о капитуляции.

– Теперь многое проясняется. Но есть один вопрос: фон Визнер все еще считает себя комендантом. Следовательно, с приказом фюрера он не знаком?

– Вы читали, что сказано о нем в общем приказе фюрера, Гиммлера и Деница. Приказ об отстранении его от должности из ставки фюрера не прислали на базу специально, опасаясь, как бы он со своими людьми не захватил ее, воспользовавшись тем, что в Берлине ситуация сейчас очень сложная. В то же время в течение ближайших двух часов мне предстоит решить, как с ним поступить. Мы находимся на чужой земле, и хотелось бы не создавать проблем местной власти, устраивая здесь перестрелки.

– Местным чиновникам вполне хватает проблем, порождаемых патагонской мафией.

– Вот видите, как прекрасно мы понимаем друг друга.

В это время ожил телефон. Подняв трубку, Штубер услышал уверенный голос гауптштурмфюрера Гольвега:

– Казарма охраны и радиоцентр – под нашим контролем. Охранники арестованы. Часть охранников находится в поселке, куда ушла без оружия. Мои люди будут встречать их. На всех постах уже стоят морские пехотинцы из Померанского полка. Как оказалось, толковые парни. Двоих латиносов-наемников пришлось снимать ножами. Тела – в море. Выяснили, что они пришлые из других краев Аргентины. Официальная версия: бежали в горы.

– Жду вас в кабинете коменданта. Вместе с Зебольдом и несколькими моряками. – И, уже обращаясь к Нордену: – По существу, база уже в наших руках и охраняется нами. Как выяснилось, вы хорошо знаете Визнера. Изложите ему суть приказа фюрера и выясните его намерения. Если он немедленно оставляет базу и уезжает из этой местности, не препятствовать. При малейшем проявлении негодования – он должен покончить жизнь самоубийством. Случается же такое: человек разволновался, огорчился. Но все должно выглядеть правдоподобно.

…Еще до того, как Гольвег и Норден, крайне огорченные, пришли к нему, чтобы сообщить печальную весть о самоубийстве отставного коменданта, Штубер услышал одиночный пистолетный выстрел, донесшийся из флигеля, и понял: его подчиненные не стали усложнять жизнь новому коменданту личным общением с неким авантюристом Визнером.