Декабрь 1944 года. Атлантический океан. Борт субмарины «U-1230» (позывной – «Колумбус») из состава секретного соединения субмарин «Фюрер-конвоя».

Вернувшись на «Колумбус», Штубер приказал Зебольду привести к нему Хорна, а сам, в сопровождении Гольвега, направился в кают-компанию. Лейтенант появился через несколько минут. На бледном, посеревшем лице его еще виднелись следы «задушевных бесед» с Зебольдом и двумя унтер-офицерами Померанского полка. Бывший старший офицер субмарины был уверен, что его ведут на расстрел, и не знал, как ему реагировать на чинно восседавших во главе стола кают-компании двух офицеров СД.

– Представьтесь, – мрачно потребовал Штубер, внимательно осмотрев Йохана Хорна.

– Лейтенант Хорн, старший офицер субмарины…

– Бывший лейтенант и бывший старший офицер, – прервал его барон. – Поскольку приказом Главного штаба военно-морских сил вы отстранены и разжалованы. По первичному приговору военного трибунала сегодня вы должны быть расстреляны. Но только что получена радиограмма, согласно которой решение о расстреле отменено.

Штубер обратил внимание, как после этих слов Хорн выпрямился и с надеждой взглянул на пустую бумажку в руках своего палача, которую тот выдавал за трибунальную радиограмму. Он действительно отправил шифрограмму Скорцени с сообщением о необходимости отстранить старшего офицера Хорна от должности в связи с его неблагонадежностью. Но ответ был лаконичным:

«Хорн – на ваше усмотрение. Действовать по обстоятельствам. Ускорить формирование рейдерской стаи субмарин особого назначения. Гросс-адмирал дает вам неограниченные полномочия в этом вопросе».

В своих приказах и наставлениях Скорцени обычно был бесподобен. Он формулировал их таким образом, чтобы оставлять своим подчиненным плацдарм для маневра и неограниченные возможности для оправдания любых своих действий, любого провала. К этому его побуждал собственный опыт диверсионной работы, в которой любой неразумный, негибкий приказ мог привести не только к провалу операции, но и к гибели всей группы, а главное, давал затем военным чиновникам возможность обвинять диверсантов в непрофессионализме и даже в измене.

– Значит, там все-таки поняли, что я ни в чем не виновен? Мои высказывания следует истолковывать лишь как предложения, связанные с тактикой ведения дальнейшей войны в Атлантике.

– Там поняли только одно: что расстрела, этой вполне цивилизованной и достойной офицера казни, вы, наш пиратствующий полудезертир Хорн, побочный сын пирата Синей Бороды, не заслуживаете. Как не заслуживал ее ни один из тех генералов и высших офицеров, которых мы, офицеры СД под командованием Скорцени, арестовывали и которые затем были осуждены народным трибуналом по делу об июльском заговоре против фюрера.

– Славное было времечко, – не упустил своей возможности вклиниться в монолог штурмбаннфюрера фельдфебель Зебольд.

– Не такое славное, как вам кажется, мой вечный фельдфебель! Нет, я, конечно, понимаю, что вылавливать и отправлять на виселицу своих собственных генералов куда легче и приятнее, нежели вылавливать и вешать русских партизан, но имейте же сострадание!

– Однако время-то действительно было славное, – простодушно настаивал на своем Зебольд, все еще возвышаясь за спиной Хорна, словно палач, примеряющийся к нему своей секирой. – Тем более что за подавление мятежа все мы были отмечены наградами фюрера.

– Вам, рядовой Хорн, прекрасно известно, что всех арестованных нами генералов и фельдмаршалов фюрер – да-да, сам фюрер, лично, приказал подвешивать на вбитых в стену мясных крюках и вместо веревки применять струны, смерть в которых становилась невыносимо мучительной. Причем удушали их медленно. Не буду ударяться в подробности, но с уверенностью доложу вам, Хорн, что деликатное пожелание фюрера: «Я хочу, чтобы их повесили, как вешают мясо в мясных лавках»[63] – было выполнено со всей мыслимой точностью. И оно остается в силе, вы слышите меня, мой вечный фельдфебель?!

– Не первый раз вешаем, господин штурмбаннфюрер.

– Оно так, но мы с Гольвегом хорошо помним, что, когда дело доходит до казни, вы почему-то начинаете либеральничать.

– Этого больше не повторится, господин штурмбаннфюрер, – с легкомыслием школьника заверил его Зебольд.

– Так вам, Хорн, известно, как именно казнили предателей во дворе берлинской тюрьмы «Питцензее»? Известно или нет?!

– Так точно, известно, – ответил Хорн, едва слышно выговаривая слова.

– Что вы там мямлите, рядовой?! Когда плели заговор против рейха и подводного флота фюрера, то представали перед моряками настоящим оратором, римским трибуном и вождем бедуинов. А тут вдруг сникли. А зря, есть для вас и приятная новость. – И опять эта артистически-томительная пауза. Какой великий мастер паузы умирал сейчас в лице этого диверсанта! – Сообщаю, что приговор в отношении вас изменен: смертную казнь через расстрел вам заменили… смертной казнью через повешение.

– Что весьма гуманно, – басовито проворчал доселе молчавший Гольвег.

– Казнь велено произвести на базе «Латинос», прямо на причале, на глазах у тех моряков германского флота, которые до конца остаются верными фюреру, мужественно выполняя свой долг, и которых вы, Хорн, преступно предали.

– Позвольте, – вмешался Зебольд. – С мясным крюком на базе, допустим, проблем не возникнет. А где прикажете искать для висельной петли гитарные или какие-то там еще струны? Не на веревке же вешать. Опять обвините в этом, как его, в либеральничании.

– Вы совсем озверели, мой вечный фельдфебель! – возмутился Штубер на глазах у впавшего в полуобморочное состояние Йохана Хорна. – Может, прикажете еще и виселицу вместо вас сооружать?! Не найдете струну, вешайте на каком-нибудь куске проволоки. Думайте, изобретайте, черт возьми! И уведите этого висельника с глаз моих!

Ухватив Хорна за загривок, Зебольд буквально вышвырнул его в проход за люком кают-компании, а затем, самым зверским образом избивая, поволок к карцеру. Однако почти через час, проведенный за бутылкой вина в обществе офицеров СД и командира субмарины, которая уже давно оставила место пленения шхуны «Императрис», он вдруг вновь появился в карцере.

– Только так, Хорн, – сразу же предупредил он висельника, – я тебе этого не говорил, а ты меня не слышал. Условились?

– Да, можете на меня положиться, – оживился Хорн. Минут десять назад он попытался покончить жизнь самоубийством, ударяясь головой о стенку карцера, и спас его от этого боцман. Теперь бывший старший офицер сидел на полу с окровавленной головой, прочно, словно смирительной рубашкой, обхваченный руками Питера Керина.

– На самом деле штурмбаннфюрер СС Штубер не настроен казнить тебя. У него в отношении тебя есть другие виды. Дело в том, что ему понравился план создания такой полупиратской стаи субмарин, которые бы мстили англо-американцам и после капитуляции и команды которых не забывали бы о своих секретных счетах в аргентинских или каких-то там еще банках. Час назад он отправил в Берлин радиограмму с просьбой передать тебя под его поручительство, с тем чтобы действительно создать такую стаю субмарин под его шефством и попечительством самого Отто Скорцени.

– Вы думаете, Дениц согласится на это? – потянулся к нему Хорн.

– Главное, чтобы согласился личный агент фюрера по особым поручениям Скорцени. Теперь там все в его руках и в руках Гиммлера. С минуты на минуту командир Штанге ждет ответа. Я к чему все это говорю? Если Штубер опять пригласит вас, соглашайтесь с ним и искренне клянитесь, что будете преданы ему и Скорцени, а значит, и рейху. Только теперь уже без предательства, вы поняли меня?! Другой бы на месте Штубера давно приказал всплыть и выбросить вас за борт, на корм акулам, а этот возится. Все пытается вас как-то спасти.

– Я согласен, господин фельдфебель. Пусть даже рядовым матросом. Только бы не эта позорная казнь на виселице.

– Побойтесь Бога, Хорн! У нас вон – фельдмаршалов, как баранов, подвешивают, а вы – «позорная»! Молитесь, чтобы только не мучительная. И не вздумайте признавать, что пытались кончать жизнь самоубийством. Штубер терпеть этого не может. Скажете, что это я вас ударил о стенку карцера.

– Будем считать, что так оно и было.

– Значит ты, ржавая твоя душа, – вновь перешел Зебольд на почти дружеское «ты», – согласен?

– Конечно, согласен! Вы уверены, что телеграмма придет до того, как мы прибудем на базу «Латинос»?

– Если честно, то не уверен, что она вообще придет. Русские уже приближаются к Одеру. Берлин они скоро будут обстреливать из артиллерийских батарей и даже из своих танков. Но самое страшное, что англо-американцы отказываются вступать с фюрером в переговоры о перемирии. Эти проклятые америкашки не желают, видите ли, предавать своих русских союзников, настроенных воевать до победного конца. И Штубер ненавидит их за это. Теперь ты понимаешь, Хорн, почему он не хочет губить таких парней, как ты, хоть до конца дней готовых истреблять америкашек на воде и на суше?

– Понимаю.

– Он понимает, – решил поручиться за приговоренного боцман, хотя собственная судьба ему была неведома.

– Действительно понимаешь или у тебя в голове все еще сидит эта твоя заговорщицкая дурь – захватить субмарину и пиратствовать в свое удовольствие?

– Действительно понимаю.

– Ну, смотри мне!

– Подождите, фельдфебель, а что же будет со мной? – ухватился за его рукав Питер Керин.

– А кто тобой, каким-то боцманом, будет сейчас заниматься где-то там, в Берлине?! Относительно тебя приказ один, по традиции подводников: всплыли, надели на бунтовщика саван и погрузились. Что тут непонятного? Но если Штуберу удастся вытянуть из петли твоего приятеля-заговорщика Хорна, то попытаемся и тебя, ржавая твоя душа, спасти. Или ты считаешь, что на пиратской субмарине опытные боцманы не нужны?

* * *

Когда еще через полчаса Хорна, причесанного, с отмытым от крови лицом, вновь ввели в кают-компанию, Штубер долго, молча смотрел на него, а затем попросил сидевшего рядом командира субмарины, чтобы тот прочел радиограмму.

– Она секретная, – предупредил Штанге.

– Теперь тут все свои.

– Как прикажете, – пожал плечами командир «Колумбуса» и зачитал ту, реальную телеграмму, которую Штубер получил за подписью Скорцени. А затем протянул ее для ознакомления Хорну.

Штубер дал возможность лейтенанту дважды прочесть радиограмму и продолжил свою словесную экзекуцию:

– Как видите, Хорн, приговор никто не отменял. Но решать вашу судьбу позволено мне, на свое усмотрение. В присутствии всех этих господ дайте слово дворянина, что поступаете в мое полное распоряжение и будете выполнять все мои приказы.

– Слово чести, господин штурмбаннфюрер, слово дворянина.

– Зебольд, я знаю, что вы у нас самый недоверчивый. Вы ему верите?

– Пытаюсь поверить, господин штурмбаннфюрер. Но если господин Хорн попытается предать вас…

– Я ведь уже дал слово дворянина и офицера, – почти взмолился Хорн, уже уверовавший в то, что может спастись.

– В таком случае повторите все, что нафантазировали себе по поводу пиратского рейдирования в водах Атлантики и Индийского океана. С этой минуты опасаться своих планов вам уже нечего.

Штубер понимал, что ничего нового он не услышит, однако рассказ Хорна должен был помочь самому лейтенанту вернуться в стихию его пиратской романтики. Барон слушал его, не перебивая; у Хорна, наверное, еще не было столь внимательного слушателя его пиратских бредней, нежели этот СС-диверсант.

– Вот что я вам говорил, Гольвег?! – театрально восхитился Штубер. – Я ведь с самого начала утверждал, что в плане этого парня что-то есть. Но тогда у меня еще не было приказа на создание подобной диверсионной – будем называть ее так, чтобы не употреблять термин «пиратской» – стаи.

– А теперь вы этого приказа добились.

– Из чего следует, что замыслы этого офицера приобретают свое морское воплощение. Не возражаете, капитан-лейтенант Штанге?

– Теперь, конечно, нет. С какой стати. Есть приказ. Вам даны широчайшие полномочия. База «Латинос» и все субмарины, которые вы сочтете необходимым объединить в диверсионную стаю, поступают в ваше распоряжение. Какие тут могут быть возражения?

– Поэтому, исходя из моих полномочий, а также из тех особых боевых условий, в которых мы оказались, издаю приказы. Первый – устный и секретный: исполнение смертного приговора в отношении Йохана Хорна приостановить, вплоть до совершения им еще очередного воинского преступления, которого он, уверен, больше не совершит. Я верно вас понял, Хорн?

– Не совершу, господин штурмбаннфюрер, – подергал шеей старший офицер субмарины, словно и в самом деле освобождал ее из петли. – Слово чести!

– Приказ второй, письменный. Восстановить Йохана Хорна в офицерском чине обер-лейтенанта цур зее.

– Простите, господин штурмбаннфюрер, у меня был чин лейтенанта.

– Он прав: лейтенанта, – подтвердил Штанге.

– Но я намерен назначить этого офицера командиром большой субмарины, «дойной коровы», нашей плавучей базы, – вежливо объяснил ему Штубер. – Несолидно оставлять его в чине лейтенанта.

– Как вы решите, – развел руками Штанге.

– Значит, мы восстанавливаем вас, господин Хорн, в чине лейтенанта и присваиваем очередной чин – обер-лейтенанта. О чем будет уведомлен штаб кригсмарине. Сообщение об этом поступит вместе с рапортом об аресте командира субмарины «Черный призрак» и о назначении командиром вас, обер-лейтенант Хорн. А до этого времени вы по-прежнему выполняете обязанности старшего офицера «Колумбуса».

– Повезло же тебе, парень, – пробубнил Хорну на ухо Зебольд.

– Оставьте Хорна в покое, Зебольд! – прикрикнул на него Штубер. – Хватит того, мой вечный фельдфебель, что вы мне уши прожужжали: «Спасите этого парня! Жалко Хорна, все-таки свой, боевой парень!»

Хорн удивленно оглянулся на своего недавнего мучителя и увидел, как тот, почти по-мальчишески зардевшись, растерянно пожал плечами дескать, «извини, помогал, как мог!» Порой Хорну и самому казалось, что в том, что с ним и вокруг него происходит на субмарине, есть некий налет условности, нереальности, какой-то театрализованности.

Но ему и в голову не могло прийти, что эти трое из СД всего лишь предстают перед ним в облике талантливых учеников Скорцени – признанного мастера подобных представлений, которые он талантливо разыгрывал и во вражеском, и в свом, германском, тылу. И что подобные представления уже давно стали основой психологической подготовки его специальной разведывательно-диверсионной школы «Фридентальские курсы».

– А теперь прошу к столу, обер-лейтенант, и вы, мой вечный фельдфебель. Приступаем к разработке операции по захвату субмарины «Черный призрак» и базы «Латинос», руководство которой уже давно вызывает беспокойство у Главного управления имперской безопасности. Однако для начала прикажите-ка, Штанге, принести нам бутылку коньяку. Или две. Не скупитесь, скоро ваши запасы будут основательно пополнены.

А вот то, что произошло дальше, немного смахивало на мистику. Не успел Штубер хотя бы в общих чертах изложить свой план смены командования «дойной коровы» на базе «Латинос», как в кают-компании появился дежурный радист.

– Господин штурмбаннфюрер, срочная, секретная радиограмма из Главного управления имперской безопасности.

– Странно, – переглянулся барон с Гольвегом и капитан-лейтенантом. – Что там еще?

Взяв в руки радиограмму, Штубер не поверил своим глазам. Если все, что происходило в отсеке до сих пор, в какой-то степени было сыграно или же самим бароном инспирировано, то появление этой шифрограммы попросту выбивало его из седла.

«Из ставки фюрера. В создавшейся ситуации база Латинос выводится из подчинения кригсмарине, превращается в секретную базу СС и находится в полном распоряжении СД. Основное предназначение – перевалочный пункт “Базы-211” и прием высших чинов рейха в случае захвата Берлина и угрозы капитуляции. Руководство базы устранить. Барону фон Штуберу присвоить чин оберштурмбаннфюрера СС, назначить комендантом базы Латинос и неофициально – военным губернатором Германской Патагонии с предоставлением, от имени рейха, широчайших военных и гражданских полномочий. Соответствующий приказ издан. Гитлер. Гиммлер. Дениц».

Перечитав эту радиограмму еще раз, Штубер вытер пот, наполнил свою рюмку коньяком и залпом опустошил ее.

– Что-то непредвиденное? – насторожился капитан-лейтенант Штанге. – Неприятные известия?

– Абсолютно непредвиденные, но исключительно приятные. Всем наполнить рюмки. Капитан-лейтенант, зачитайте радиограмму фюрера.

– Фюрера?! – поднялся командир «Колумбуса», увлекая за собой всех остальных.

– Читайте, Штанге, причем как можно медленнее. – А когда командир субмарины завершил чтение, Штубер воскликнул: «Хайль Гитлер!», – и в ответ донеслось троекратное «Зиг хайль!»

– Я горжусь, что эту радиограмму получил радист моей субмарины, – торжественно произнес Штанге, – и пользуюсь случаем первым, от имени присутствующих офицеров, – запнулся он, взглянув на неофицера Зебольда, – и всей команды, поздравить вас, господин Штубер, с повышением в чине до подполковника войск СС, а также с назначением военным губернатором Германской Патагонии и комендантом базы.

Выпили стоя. Штубер чувствовал на себе восхищенные взгляды присутствующих, ощущал, как вырастает в их глазах. По существу, в эти минуты здесь, в кают-компании субмарины «Фюрер-конвоя», рождался новый вождь – фюрер Германской Патагонии.

– Господин оберштурмбаннфюрер, разрешите обратиться, – первым заговорил окончательно оживший и осмелевший Хорн. – Простите за необычную просьбу, но… возведите фельдфебеля Зебольда в чин лейтенанта. Теперь вы вправе сделать это.

Растроганный Зебольд ошалело посмотрел на Хорна: вот уж от кого он не ожидал!..

– Вы слегка упредили меня, Хорн, но похвально, что просьба прозвучала именно от вас. Фельдфебель Зебольд, данной мне фюрером властью военного губернатора возвожу вас в офицерский чин лейтенанта войск СС и назначаю начальником охраны базы «Латинос».

– Я потрясен, господин оберштурмбаннфюрер, – молвил Зебольд. – Вы знаете, как долго я мечтал об этом.

– Но с условием, что вы не лишаете меня удовольствия и впредь обращаться к вам «мой вечный фельдфебель Зебольд».

– Не представляю себе, как бы я мог жить, не слыша такого обращения.

– Но все это лирика, мой вечный фельдфебель, а нас ждут суровые военные операции. Вы, гауптштурмфюрер СС Гольвег, назначаетесь заместителем коменданта базы «Латинос».

– И первым заданием, которое мы с Зебольдом получим, будет касаться нейтрализации охраны этой базы.

– Я знаю, что вы избалованы сердечными приемами, которые устраивали нам русские партизаны, Гольвег, но, извините, мы – в суровой Аргентине. Кроме того, я буду ходатайствовать о повышении вас, капитан-лейтенант Штанге, до чина корветтен-капитана, с назначением командиром диверсионной стаи, которая будет находиться в подчинении губернатора и коменданта базы «Латинос». Собственно, я повышаю вас до чина корветтен-капитана и попрошу Деница – пока он еще является главкомом флота – утвердить это повышение. Сегодня же, несмотря на всю его секретность, вы огласите приказ фюрера команде «Колумбуса».

– Так будет правильно: команда должна ориентироваться в ситуации, иначе не сможет толково выполнять приказы, которые будут казаться ей сомнительными.

– Сейчас нам очень нужны люди, которые бы понимали, что будет происходить на базе «Латинос» после нашего прибытия туда, и могли бы вооруженно поддержать нас в противостоянии с охраной, учрежденной там фон Визнером. Если, конечно, такое противостояние возникнет.

– Будет выполнено, господин оберштурмбаннфюрер. Это хорошо, что появилось губернаторство Германская Патагония. Мне бы очень не хотелось оказаться после войны на антарктической «Базе-211».

– Вот почему многие сочтут за благо добиваться нашей благосклонности, Штанге.

– Поэтому берите меня под свое крыло, господин губернатор, и рассчитывайте на мою преданность.

– На преданность всех нас! – воскликнул обер-лейтенант Хорн. – Кстати, мы совершенно забыли о боцмане, который все еще находится под арестом.

– А что, этот закоренелый бездельник все еще отсиживается в карцере?! – почти искренне удивился Штубер.

– Поскольку не последовало приказа о его освобождении, – объяснил Хорн, которому еще только предстояло привыкать к театрализованной манере Штубера.

– С каких пор вы стали так распускать команду, корветтен-капитан Штанге?! Что за дисциплина на вашей субмарине?!