Январь 1945 года. Германия. Остров Узедом в Балтийском море. Испытательный ракетный полигон в Пенемюнде.

Когда была объявлена пусковая готовность, Браун и его гости вернулись в полигонный бункер, в котором мощный, со стальными прослойками, трехметровый слой бетона должен был уберечь их от любой неожиданности.

– А вы знаете, что этот пилот станет нашим космонавтом? – спросил барон фон Браун, ни к кому конкретно не обращаясь. – Ракета, которую он пилотирует, преодолеет земное притяжение и выйдет в ближний космос.

– Для нас это не должно иметь какого-либо значения, – назидательно молвил Каммлер.

– Не устаю напоминать вам, барон, – поддержал его Дорнбергер, – что в операции «Эльстер» нас интересует не космос, а Нью-Йорк.

– Только потому, что нас интересует Нью-Йорк, нас должен интересовать и космос. Хотя бы ближний. Без выхода в космос нам трудно будет мечтать о ракетах, способных поражать США, Австралию или русский Урал.

– Урал можете атаковать, – великодушно позволил Каммлер.

– Вы должны осознать, господа, что в вопросах вторжения в космос научные и военные интересы рейха сливаются воедино.

– Нам известны ваши космические амбиции, – проворчал Каммлер, прокашливаясь в кулак.

– И я говорю: не время об этом, – поддержал его Дорнбергер, искоса поглядывая на Гитлера.

Браун понимал, что оба генерала принимали во внимание присутствие здесь фюрера, который всегда резко отзывался об увлечении фон Брауна и некоторых его сотрудников космосом и чистой наукой. Но именно поэтому конструктор и запускал свой пробный шар, пытаясь прощупать, не изменилось ли отношение вождя к космической славе своих ракетчиков. Вот только сам фюрер стоял у отведенного ему перископа и, посапывая, демонстративно молчал.

– И все же, господа, живым или мертвым, а в космосе Шредер побывает, – мечтательно добавил Ракетный Барон. – Лично я буду завидовать ему, даже мертвому.

– Ваша воздушная торпеда к удару готова? – наконец нарушил обет молчания вождь нации, игнорируя все пробные шары главного конструктора оружия возмездия. – Запускайте, наконец, вашего космонавта.

– Команда на пуск прозвучит через пять минут.

– Не станем томить американцев ожиданием.

Браун поинтересовался у пилота, готов ли тот к полету, и тот довольно бодро заверил конструктора, что готов. Фюрер и генералы могли слышать ход их переговоров по громкоговорителю, хотя все они понимали, что речь шла всего лишь о психологической готовности пилота, поскольку на старте от него ровным счетом ничего не зависело: ракета взлетала и направлялась на цель, исходя из заданной программы.

Другое дело, что потом уже сам пилот должен был скорректировать направление полета воздушной торпеды, и он же, по команде с Пенемюнде, обязан был привести в действие детонирующее устройство, благодаря которому, при попадании ракеты в цель, должно было сработать триста пятьдесят килограммов взрывчатки.

– Пуск! – азартно прокричал в переговорное устройство фон Браун и рванул стартовый рубильник.

В бункере воцарилось гробовое молчание, которое не смогло нарушить даже весьма ощутимое колебание почвы, появившееся во время взлета ракеты.

– Пуск произведен! – послышался ликующий голос офицера, ответственного за техническое состояние пусковой площадки. – Она ушла!

Вот уже и Ренс радостно доложил, что пуск ракеты прошел успешно. Впрочем, в командном бункере и сами видели это. Однако отошло в вечность еще каких-нибудь десять-двенадцать секунд, и в динамике вдруг раздался испуганный крик пилота Шредера:

– Она горит! Сейчас она сгорит! Мой фюрер, я умираю!

И больше они не услышали от бравого боевого летчика ни слова.

Оторвавшись от окуляров теперь уже ничего не объясняющих перископов, фюрер и Браун непонимающе уставились друг на друга.

Опомнившись, Браун пытался вызвать пилота на связь, но тот не подавал никаких признаков жизни.

– Ренс! – заорал Ракетный Барон. – Вы слышите меня, Ренс?!

– Слышу, господин штурмбаннфюрер.

– Что, черт возьми, произошло на сей раз?!

Начальник технического отдела с ответом не торопился. Понадобилось несколько томительных секунд, прежде чем в командном бункере вновь услышали его на удивление спокойный голос:

– Если вы о ракете, ответственность за которую лежит на мне, то с ней все в норме.

– Выражайтесь яснее, Ренс! Все мы ждем вашего доклада, – напомнил этим «все мы», что рядом с ним находятся фюрер и высшие армейские чины.

– Докладываю: ракета не взорвалась. Возгорание не произошло. Она продолжает полет к заданной цели.

Гитлер и Ракетный Барон вновь удивленно переглянулись.

– А вам, барон, не кажется, что несостоявшийся космонавт попросту струсил? – лукаво ухмыляясь, поинтересовался Шауб, все еще не позволявший себе простить пилоту Шредеру его непочтительности.

– Вполне допускаю, что именно это и произошло, – сконфуженно согласился Ракетный Барон. – Кроме всего прочего, пилотируемый полет связан еще и с психологическим настроем летчика.

– Только что нам это продемонстрировали, – недовольно напомнил ему генерал-лейтенант Дорнбергер. Как комендант ракетного центра, он чувствовал и свою собственную вину за очередной конфуз на стартовой площадке.

– Послушайте, Ренс, – молвил Браун, мужественно проглатывая все услышанное. – Пусть связист еще раз попытается связаться со Шредером, а вы свяжитесь с пилотами, которые ведут наблюдение за полетом ракеты.

– Все три пилота воздушных наблюдателей сообщили, что ракета находится в полете, – объявил Ренс еще через минуту, – и уже выходит из зоны их видимости. Она уходит в небо, господин штурмбаннфюрер, – почти радостно заключил он, совершенно забыв о пилоте, судьба которого его уже, похоже, совершенно не интересовала. – Еще немного, и она будет в космосе.

– Сейчас речь идет не о космосе, – почти прорычал Браун, прекрасно помня, что начальник технического отдела в курсе его «космических» отношений с фюрером.

– Понимаю, не о космосе, – понял свою оплошность Ренс. – Это всего лишь один из этапов полета, который проходит успешно.

– Почему Шредер кричал, что он горит?! – наклонился над ухом Брауна генерал Дорнбергер. – Что-то все же произошло!

– С пилотом, – стоически выдержал и этот натиск Ренс. – С ним действительно что-то произошло. Но не с ракетой. Взрыв ракеты датчиками не зафиксирован, пламени на ракете не было и сейчас не наблюдается.

– Тогда что же произошло с пилотом?! – прокричал Гитлер в свое переговорное устройство.

– Он на связь не выходит. У него есть аварийная кнопка. Даже если пилот не в состоянии говорить, он мог бы нажать виднеющуюся прямо перед ним кнопку, как сигнал беды. На такое способен даже человек, находящийся одной ногой в могиле. Однако Шредер и на это оказался неспособен.

– Как я и предполагал, – напомнил о своей холодной мести личный адъютант фюрера.

– Но если все хорошо, – вновь заговорил сам фюрер, – если вы утверждаете, что все датчики работают нормально и ракета летит, как объяснить гибель столь опытного, не раз встречавшегося со смертью пилота?

– Попытаемся выяснить, – откровенно растерялся начальник технического отдела.

– А по-моему, уже все ясно, – объяснил вместо него фон Браун. – Ракета не возгоралась, она летит заданным курсом, а значит, пилот не сгорел, не погиб.

– Что же тогда с ним?

– Почувствовав перегрев, он попросту испугался и поспешил воспользоваться ампулой с цианистым калием.

– Впредь пилотам не следует выдавать ампулы, – назидательно молвил Каммлер. – Слишком уж заманчиво они выглядят в кабине смертников.

– Не следует допускать их на стартовую площадку при экспериментальных запусках ракет, – парировал Браун. – Сидя в своей кабине, Шредер мог заметить свечение на носу ракеты и решил, что она загорелась.

– И этого оказалось достаточно?! – изумился фюрер.

– Порой люди кончают жизнь самоубийством и по более мелочному поводу, – заметил генерал Дорнбергер.

– Недавно он присутствовал во время пробного запуска нашей гренландской ракеты, сгоревшей, как вы знаете, буквально через несколько секунд после взлета, прямо над островом, – попытался объяснить психологический срыв пилота фон Браун. – Шредер тогда ужаснулся. Да что там, увиденное попросту повергло его в ужас.

– Как я и предполагал, с наградой за мужество мы явно поспешили, – по-идиотски ухмыльнулся Шауб, однако фюрер с таким гневом взглянул на него, что тот мгновенно сник.

– Зачем же вы дали согласие на его полет? – вмешался в их разговор неугомонный Каммлер.

Брауна так и подмывало сказать, что решение принимал не он, а личный агент фюрера по особым поручениям Отто Скорцени. Мало того, он помнил, что обер-диверсант рейха умышленно переставил Шредера в списке кандидатов, чтобы карта судьбы неминуемо легла на него; и что сделал он это как раз в наказание за трусливые откровения Шредера в своем дневнике.

Однако ставить под удар любимчика фюрера так и не решился. Причем не только потому, что это выглядело бы неблагородно. Это было еще и опасно. Особенно теперь, в конце войны, когда его, Брауна, личное спасение вполне может зависеть от воли и действий обер-диверсанта рейха, который, как ему известно, уже занимается подготовкой всевозможных зарубежных каналов, нор и пограничных коридоров.

– Таким образом, наша воздушная торпеда оказалась непилотируемой? – попытался фюрер подытожить результат запуска ракеты проекта «Америка», обращаясь уже к Брауну, а не к его непосредственному начальнику генерал-лейтенанту Дорнбергеру. – Агенты и радиомаяк оказались в руках американцев, пилот раскусил ампулу.

– Единственное, в чем не приходится сомневаться, – парировал барон, – так это в том, что ракета продолжает двигаться в сторону США.

– Но только в сторону, – заметил Шауб. – Как и большинство тех, которые направляются в сторону Лондона.

– Ренс, – молвил Браун, стараясь не обращать внимания на эти разговоры за его спиной, – как идет полет?

– Нормально.

– И это называется «нормально»! – возмутился Гитлер. – Нью-Йорка она достигнет?

– Судя по всем характеристикам, должна, – не удержался Дорнбергер, пытаясь прийти на помощь главному конструктору.

– Вы слышали вопрос, заданный фюрером, инженер Ренс? – произнося это, Браун вполне отдавал себе отчет в том, что отвечать на подобные вопросы фюрера обязан лично он, как главный конструктор.

– Через несколько минут, – вновь принял Ренс удар на себя, – воздушная торпеда выйдет из-под нашего контроля и, коль уж ни радиомаяка, ни пилота у нас теперь нет, скорее всего, заметно отклонится от курса.

– Но, возможно, она все же долетит до Нью-Йорка или до любой точки на американском берегу? – устало поинтересовался Гитлер, и по голосу, по глазам его Браун догадался, что в душе фюрер уже смирился с мыслью о том, что и на сей раз атака возмездия не состоится. Осуществление проекта «Америка» вновь сорвалось.

– Будем надеяться, – кротко ответил барон. – Хорошо уже то, что она до сих пор не взорвалась. И потом, мы вышли в космос, пусть даже с погибшим пилотом.

– Бросьте, Браун, бросьте! «Не взорвалась» – это уже не утешение и даже не ответ, достойный штурмбаннфюрера СС Вернера Брауна! – мгновенно завелся Гитлер. – Вы безответственно отнеслись к проекту «Америка»! Все причастные к его осуществлению – безответственно! Агенты бездарно провалились, пилот струсил и поспешил покончить с собой, ракета опять, в который уже раз, выходит из-под контроля и уклоняется от курса! И это в конце войны, когда каждый «удар возмездия» имеет колоссальное политическое значение и когда на создание межконтинентальной ракеты потрачено столько денег!

– Так сложились обстоятельства, мой фюрер.

– Когда ракета должна достичь берегов Америки? – поспешил заполнить подаренную им всем паузу обергруппенфюрер Ганс Каммлер.

– Расчетное время – тридцать пять минут, – объяснил Браун, почти с признательностью взглянув на руководителя ракетного центра «Дора», который, сознательно или неосознанно, развеивал гнев фюрера.

– Вот видите: ракета все еще в полете, ждать уже недолго. Характеристики у этой ракеты неплохие, очень даже неплохие.

– Средняя скорость полета – более десяти с половиной тысяч километров в час, – мгновенно воспользовался его подсказкой барон фон Браун, – дальность полета 4800 километров, максимальная высота полета в апогее – 338 километров, то есть можем констатировать бесспорный выход ракеты в космос[48].

Фюрер с нескрываемым гневом посмотрел на Каммлера и Брауна. «Эти двое тоже предали меня! – явственно прочитывалось в его взгляде. – Все вокруг предают меня!»

– Космос, дьявол вас возьми! – взвинтился он – нервно прошелся по бункеру, по которому не очень-то и разгуляешься. – О чем они сейчас говорят?! О космосе! Их совершенно не волнует военный аспект всего нашего проекта.

– Запуск этой ракеты, мой фюрер, всего лишь этап, – глядя себе под ноги, объяснил Браун. – Он убеждает нас, что технически мы – на верном пути. Теперь нам нужно только одно – время. И мы обязательно создадим такие ракеты, которые способны будут не только достичь Нью-Йорка или Сан-Франциско…

– Вы уже ничего не создадите, – прервал его романтические бредни Гитлер. – По крайней мере, для Германии, для нашей общей победы. Вы, Браун, разочаровали меня. Возможно, вы и талантливый человек, однако вы так и не сумели создать для рейха его главного оружия – оружия возмездия, несмотря на то что почти все ваши ракеты именно так и называются[49].

– Да, мой фюрер, признаю: мы все еще не создали такого оружия, которое бы позволило вам переломить ход войны.

– А я ждал от вас иных слов.

– Если бы война продлилась еще хотя бы год, если бы нам удалось сдержать наступление противника, мы смогли бы реализовать все задуманное нами. Поскольку понимаю, что это нереально, то признаю…

– Ваше признание уже никого не утешает и ровным счетом ничего не стоит, – безнадежно махнул рукой вождь. – Ровным счетом ничего.

– Но даже спустя много лет после войны, – обиженно завершал свою мысль Ракетный Барон, – ученые будут удивляться тому, как далеко мы, германцы, продвинулись в этой отрасли человеческих знаний. Как много мы успели сделать, к каким интересным, неординарным научно-техническим решениям прийти, образцы какой техники сумели испытать! И это – в условиях тотальной войны!

Выслушав его, фюрер лишь обреченно покачал головой.

– Это не только моя заслуга, рядом со мной работает целая плеяда талантливых инженеров, исследователей и конструкторов.

– Пойдемте, Шауб, нам здесь больше нечего делать, – обратился Гитлер к своему личному адъютанту.

– Я того же мнения, мой фюрер.

– Надеюсь, нам доложат о том, что произошло с их ракетой, – обронил он, уже стоя в дверном проеме.

Стараясь не встречаться взглядами с конструктором-неудачником, генералы поспешили вслед за ним.

– Это крах, – едва слышно проговорил Дорнбергер, выходя последним. – Денег на ваши исследования мы больше не получим.

* * *

Гитлер подлетал к Берлину, когда радист подал ему радиограмму из Пенемюнде. В ней сообщалось, что полетное время воздушной торпеды (Гитлеру нравилось именно это определение – «воздушная торпеда», и на ракетном полигоне это учли) истекло. Но, как полагают в ракетном центре, американского берега она, судя по всему, так и не достигла.

По предположению Вернера фон Брауна, она упала в Атлантический океан, где-то в районе Центральной Америки, возможно, у берегов Кубы, но при этом не взорвалась. Скорее всего, не взорвалась. По крайней мере, с борта субмарины «Колумбус», которая рейдировала в заданном районе, сообщают, что ракета ими не обнаружена.

Прочтя это сообщение, Гитлер скомкал его и швырнул на пол, к ногам все еще ожидавшего его реакции радиста.

– И это все, на что они способны! – проговорил он голосом обреченного. – Как можно еще год сдерживать наступление стольких врагов? Как можно еще год продержаться, если все вокруг тебя предают? Я создал для них Великую Германию, я создал прекрасную армию, добыл для них столько побед! Какова же плата за все это? Только одна – предательство. Трусость и предательство.