Пещера напоминала двухэтажный подземный дворец, с замурованными окнами, полуразвалившимися стенами и обвисшим потолком. Призрачные лучи дневного света, проникающие сюда из нескольких щелей и небольших проломов, наполняли его подземное «строение» лиловато-синей дымкой, в которой рождались призрачные силуэты-миражи, способные поразить даже самую богатую фантазию.

Когда Беркут спустился сюда, все остальные бойцы уже кое-как обустроились на двух этажах пещеры, а Мальчевский даже успел усесться на ее галерке, возле небольшого пролома в склоне, через который в пещеру проникли увядшие корни сосны.

– Что тут у нас слышно? – тихо спросил капитан, поднявшись к нему.

Двоим здесь было тесновато, зато отсюда Андрей сумел заглянуть за поворот лаза и убедиться, что он действительно выводит на поверхность. В прорези этой подкорневищной бойницы можно было разглядеть краешек полузасыпанного снегом плавневого островка.

– В плавнях полицаи. Кто-то из них по-русски звал вас: «Капитан Беркут! Господин капитан!». Вроде бы негромко так… Словно выманивал на свидание.

– Ты видел этого человека?

– Видел бы, так прикончил бы, – сплюнул сквозь зубы Мальчевский. – А так они сидят и поджидают нас, словно сусликов у норки.

– Этот человек должен подать голос еще раз. Не вздумай стрелять.

– Что за человек?

– Тут у меня давний знакомый объявился. Из офицеров-белогвардейцев.

– Ну?! Вот кого никогда не приходилось видеть живым, так это белогвардейского офицера. Разве что в кино, – проговорил Мальчевский, втыкая в каменистый холмик на порожке лаза свой нож. – Зо-ло-то-погон-нички!

– Да, когда-то это было ругательно. Пока сами не признали те же золотые погончики.

– Случай в связи с этими погончиками был, – оживился Мальчевский. – Когда-то вошли мы в одно село – под весну это было, после того, как у нас только-только ввели погоны, – видим: дед стоит, древний, как киевская София, и крестится, глядя на нас. Братки, говорит, неужто из белых в красные переметнулись?! Офицеры, гляжу, при золотых погонах. – И из нагрудного кармана обветшалой гимнастерки своей Георгиевский крест достает. Сохранил старый хрыч, не побоялся!

– Он и не должен был скрывать свой Георгиевский. Не при царском дворе заслужил, а на поле брани.

– Но орден все же царский, – неуверенно возразил подползший к ним лейтенант Кремнев. – Это факт.

– Но что на поле боя – тоже факт. Ты куда, Мальчевский? – за плечо попридержал Беркут сержанта, тут же забывшего о георгиевском кавалере.

– Тише, командир. Пора снимать твоего золотопогонника. Иначе просидим здесь до ночи.

– Потерпи несколько минут. Да и не просто будет снять его.

– То есть так и будем куковать под его присмотром?

– Ничего, покукуем.

– Калина отправилась разведывать второй лаз, – поддержал Беркута лейтенант. – Там, чуть левее, просматривается еще одно ответвление. И еще одна пещерка. Из нее вроде бы есть ход, который выводит к окраине плавней, поближе к лесу.

Прошло еще несколько минут напряженного молчания.

Они слышали, как «золотопогонник» по-немецки переговаривался с гитлеровцами – то ли засевшими в плавнях, то ли просто проходившими мимо. Однако у самой пещеры ни немцев, ни полицаев не было.

«3начит, – понял капитан, – Розданов выжидает удобного момента. А может, считает, что я еще не успел добраться до этого выхода».

– Эй, поручик! – Беркут оттеснил Мальчевского еще дальше от входа и уперся головой в нависшие корни. Только они его сейчас и маскировали. Да еще прикрывал большой плоский камень, под которым лаз делал довольно крутой изгиб, выводя в неглубокую, поросшую шиповником ложбинку.

– О, монсеньор, вы уже здесь?! – сразу же отозвался Розданов. – Это и есть ваша последняя надежда?

– Она самая. Выбирать, как вы понимаете, не приходится.

– Так ведь ее сумеет блокировать один полицай. Кстати, только что немецкий унтер сказал, что его рота ворвалась в центральные каменоломни и продвигается вперед, выкуривая русских.

«Они пройдут метров двадцать. До первой развилки. Там баррикада. Потом еще два завала…», – мысленно проследил за их продвижением Беркут. Однако описывать его Розданову конечно же не стал. Зато четко представил себе весь путь, который придется преодолеть этой роте, прежде чем она пробьется к ходу, по которому можно будет зайти в тыл ребятам, сражающимся на «маяке». К тому же он понимал, что долго в подземелье гитлеровцы не пробудут. Пройдутся рейдом – и на поверхность.

– Сейчас немцы далеко от вас?

– Нет их, ушли. Вы что это, господин капитан, превратили меня в своего лазутчика?

– Вполне можете считать себя офицером нашего гарнизона, – твердо, без малейшей доли иронии, подтвердил Андрей. – Почему молчите?

– Готовьтесь к бою. Скоро немцы доберутся и до этой, последней вашей норы, – иронично ответил Розданов. – С оружием в руках утверждать вашу «совдепию» – это не для поручика Розданова. Тем более что, как только сюда доберутся ваши энкаведисты, они вздернут и меня, и вас. Да-да, капитан, не обольщайтесь. В лучшем случае, вас ожидает штрафной батальон. Как бывшего военнопленного и пособника врага. Так что не надейтесь увидеть на себе майорские погоны.

– В таком случае окажите последнюю любезность: уберитесь отсюда к чертям собачьим и держите язык за зубами.

– Согласен. Это по-мужски. Хотя вы точно такой же провинциальный… Впрочем, знаете, воевать за немцев мне тоже нет резона. Но что поделаешь, эти провинциальные мерзавцы… Есть одеколонный пузырек водки. Оставить?

– Протолкните его сюда.

Беркут придвинулся еще ближе к выходу, приготовил пистолет.

Он слышал, как возится поручик, добывая из кармана этот самый одеколонный пузырек.

– Эй, где вы там? – наконец просунулась рука под корневище.

В то же мгновение капитан захватил ее, рванул на себя, сам тоже поджался, упираясь головой в корневище, и, заметив изгиб бедра, выстрелил в него, направляя пистолет так, чтобы пуля лишь слегка задела его.

Он не ожидал, что Розданов так заорет. Но, конечно, это был не столько крик боли, сколько рев злобы и отчаяния.

– Сволочь! Мерзавец! Краснопер недорезанный! – катался поручик по ложбине, обхватив руками раненое, быстро заливающееся кровью бедро.

– Слушайте меня! – пытался прервать поток его проклятий Беркут. – Да слушайте же! У меня не было желания убивать вас. Теперь вы попадете в госпиталь. А значит, сможете убраться с передовой. Вы уже смыли свою вину кровью. Используйте это, чтобы спрятаться где-нибудь в Германии, Швейцарии, словом, где и как повезет. Все поняли, геройски раненный в боях с красными поручик?

– Вы – провинциальный мер-за-вец! – разъяренно ухватился за свой карабин Розданов, но Беркут успел отпрянуть, и три пули, одна за другой прошившие корневище, лишь осыпали его гроздьями замерзшего, заснеженного грунта.

– Хватит палить! Лучше позаботьтесь о санитарах. Главное – попасть в госпиталь. Там вы поймете, что ваша спасительная рана – сущий пустяк. Я постарался сделать ее как можно деликатнее.

Все еще проклиная его и матерясь, Розданов отполз от входа, и Беркут видел, как он начал медленно выкарабкиваться из ложбины. Убить его сейчас не составляло никакого труда. Вот только Розданов не хотел понимать этого.

– Эй, кто-нибудь! Помогите же, черт возьми! – закричал поручик по-немецки.

– Чего ты орешь?! – послышалось в ответ.

– Помогите, я ранен!

– Вы, двое, посмотрите, что там с ним! – рявкнул кто-то хорошо поставленным фельдфебельским басом.

– Этот русский действительно ранен.

– Ну так помогите ему добраться до лазаретной машины.

– Вы – мерзавец, Беркут! – последнее, что услышал Андрей, когда бывшего поручика уносили с плато. – Все вы здесь – провинциальные мерзавцы! Все! Страна провинциальных мерзавцев – вот во что превратилась Россия!

«А, в общем-то, он прав: этот выстрел действительно достоин “провинциального мерзавца”, – подумалось Беркуту, когда он отползал на галерку. – Но что поделаешь, это был единственный способ одновременно и обезвредить этого человека как врага, и спасти в этом враге человека, и избавить себя от лишних подозрений “особистов”».

– Здорово вы его раскололи на эту пулю, товарищ капитан, – с удовольствием причмокнул Мальчевский. – Хоть он и курвился к вам, пардон, как последняя…

– Замолчите, вы!..

– Так ведь я же хотел похвалить вас.

– Я сказал: замолчите. Не смейте вмешиваться в дела, в которых вы ни черта не смыслите, товарищ младший сержант, – почему-то сделал он ударение на слове «младший», которое в большинстве случаев упускал, называя Мальчевского просто сержантом.