Откуда-то справа, из длинного извилистого разлома исходил тусклый свет. Всматриваясь в него, трудно было определить, что там наверху: утро или вечер, светит ли солнце, или идет снег. Но все же он притягивал Беркута, убеждая, что когда-то это жуткое подземелье все же кончится и что где-то там, за пределами разлома, взору человеческому открывается обычное зимнее небо.

Проползая под полоской света, капитан уже хотел было свернуть влево, за поворот катакомбы, за которым угадывалось шуршание кого-то ползущего впереди, но неожиданно его окликнули.

– Сюда, капитан, сюда! – услышал он, принимая чуть правее того хода, по которому ушли остальные бойцы. – Здесь полка, а за ней – выработка.

– Ты, Калина?

– Кто еще может дожидаться тебя в этом каменном аду? Заползай, здесь – как на печи.

– Нет времени, нужно торопиться.

– При-стре-лю.

– Ползу-ползу, – рассмеялся Андрей. – Вот что мне нравится в тебе, так это то, что объясняешь ты свои желания всегда очень доходчиво. К тому же одним, каждому понятным, словом. Кстати, ты действительно была вчера в деревне? – спросил Андрей, остановившись так, чтобы упереться локтями на порожек, рядом с высокой полкой, уже «обжитою» Калиной.

– У деда Любчича погостила, помнишь, у того, объездчика. Визит, правда, не состоялся, тем не менее…

– Но зачем же так рисковать, тебя ведь могли схватить. В селе полно немцев.

– Не так уж и полно, теперь их всех в поле погнали, за три километра от села, в окопы.

– Так что, в селе действительно нет немцев?

– Прежде чем податься к Любчичу, я заглянула к знакомой старушке, бывшей учительнице, и узнала, что теперь в селе осталось два десятка полицаев, которых из райцентра пригнали, какой-то немецкий штаб и два пулеметных заслона со стороны реки. Один из них напротив нашего маяка, то есть напротив косы, а другой туда, ближе к переправе. Немцы теперь считают, что село у них в тылу, а с ганизоном Каменоречья покончено.

– Но случилось так, что меня все равно схватили, двое подвыпивших патрульных полицаев. Пока разбирались, местная или неместная, мы с ними к усадьбе Любчича и подошли, со стороны сада. Они не из этого села, а потому поверили, видишь ли, что имеют дело с его племянницей, которая еще недавно лаборанткой в районной больнице работала. Там, на сеновале, что в конце огорода, оба в Бозе и почили. Первого сняла ножом, второго, под разгоревшуюся где-то за селом стрельбу, – из пистолетика.

– Не повезло, значит, полицаям, – иронично констатировал Беркут.

– Потому и не повезло. Так духом бабьим моим увлеклись, что даже обыскать поленились, боровы некастрированные. В дом я уже не входила, поскольку в нем несколько немецких офицеров квартировало. Да полицаям и не хотелось в дом, им вдруг ласки захотелось. Причем один из них, тот, что первым со мной на сене улегся, старший патруля, вдруг женихаться начал, и даже похвастался, что у него торбочка с золотишком имеется. Говорил, что он его в убитого офицера-эсэсовца случайно обнаружил, когда в похоронной команде состоял. С таким богатством – ублажал меня полицай – после войны где угодно по-людски зажить можно.

– А что, и в самом деле можно, если, понятное дело, повезет. Так что зря ты, девка фортовая, не согласилась.

– Когда оттаскивала их тела в овраг, проверила: не врал, действительно под гимнастеркой у него напоясный чехольчик имелся с золотишком. Что поделаешь, пришлось конфисковать в виде трофея. Этим же оврагом я и добралась до берега реки, хорошо еще что ночь нелунной оказалась и ни с того, ни с этого берега меня не заметили.

– Приврала небось насчет чехольчика?

– А вот за это я тебя и в самом деле пристрелить могу, – не удержалась Калина, и еще через несколько секунд буквально ткнула ему в лицо пахнущий кожей и людским потом мешочек. – Это, в руках моих, по-твоему что? Есть фонарик? Можешь присветить и полюбоваться.

Батарейка у трофейного фонарика, которого он теперь берег на крайний случай, села настолько, что он едва-едва излучал хоть какой-то свет. Но и его оказалось достаточно, чтобы убедиться, что раскрытый Калиной мешочек полон колец, сережек и просто небольших слитков золота.

– Откуда и как они добыты – об этом мы сейчас рассуждать не будем, – предупредила капитана Войтич. – В конце концов не я ведь его добывала. Но, как ты понимаешь, на жизнь нам действительно могло бы хватить. Причем в любой из стран мира. Только не подумай, что собираюсь соблазнять тебя этим золотишком, с ним я себе любого жениха найду. Но только нравишься мне ты, а не кто-то другой. Поэтому пока что о золоте забудем, заползай сюда и хоть немного отогрейся.

Сначала Беркут уткнулся головой в нависавший карниз, потом рассмотрел, что лаз уходит вверх и как бы чуть в сторону, и, лишь приподнявшись, увидел, что это Калина лежит на широкой полке, справа от которой начинается выработка, освещенная таким же тусклым светом, какой он видел под разломом. Сама полка была метра три в ширину и действительно напоминала печь.

– Почему остановилась именно здесь?

– Хочу, чтобы именно здесь мы переждали. Заметил, что воздух здесь значительно суше и теплее, чем в главной штольне?

– Это – да, заметил. Здесь, позади меня, трещина, из которой исходит настоящее тепло. Дед Брыла рассказывал, что в катакомбах существует несколько таких мест и что в одной из выработок, возле болота, даже появился горячий источник, по-настоящему горячий. Один из таких гейзеров, или как они там называются, есть и посреди плавней, в километре от охотничьего домика. Там целый островок незамерзающий, который местные охотники, особенно начальственные, давно облюбовали.

– Не мешало бы устроить себе баньку.

– И устроим. Со временем. А пока что переждем здесь.

– Что… переждем, Калина, что переждем?! – рассмеялся Беркут.

– Все: бессмысленное ползание туда-сюда твоих солдат, бой, наступление. А вот когда в Каменоречье появятся наши, вместе с ними появимся на свет Божий и мы. Свеженькие, отоспавшиеся.

– Я ведь предлагал тебе засесть в «тайнике», вместе с Клавдией.

– Моли Бога, что не засела. Тут же пристрелила бы ее. Поэтому заползай и молчи. Здесь нас никто не найдет. У меня с собой в рюкзачке пять банок германских консервов, немного сухарей, бутылка самогона, у полицаев изъятая, и бутылка родниковой воды, так что на первое время хватит.

– Ты с ума сошла, Войтич! Мои солдаты уже подползают к плавням и мы должны быть там. По крайней мере я.

– И пусть подползают.

– Они будут сражаться, а капитан их…

– На то они и солдаты, чтобы сражаться.

– …И будут гибнуть там, проклиная своего командира, – добродушно объяснил Беркут, все еще воспринимая ее предложение, как шутку, каприз.

– На то они и солдаты, чтобы гибнуть. И на то и существуют командиры, чтобы, погибая, солдаты проклинали их. Вспомни, скольких командиров прокляли свои же солдаты, когда их поднимали в очередную бессмысленную атаку. И скольких сами же солдаты во время подобных атак пристрелили.

Андрей прилег рядом с Войтич, и сразу же ощутил, вместе с естественным подземным теплом, которое и в самом деле исходило откуда-то из невидимой им щели, тепло ее рук на щеках, и солоноватое тепло губ – на своих губах.

– Здесь и в самом деле удобно. И воздуха достаточно, – молвил он, немного придя в себя после первой волны женских нежностей. – Так что оставайся здесь, сразу же после боя – разыщу.

– Нет уж, мы отсидимся вдвоем. Потом скажешь, что заблудился. Да и кто станет разбираться? В Каменоречье ты оказался случайно. Сражался храбро. Связь со штабом поддерживал, так что обо всем геройстве твоем генерал знает. А если кто-либо что-либо пикнет…

– «Пристрелю», – скопировал ее Беркут.

– Боюсь я за тебя, Андрей, понимаешь? Очень боюсь.

– Зря ты все это затеваешь, Калина.

– Не зря, совсем не зря! – заволновалась девушка. – Предчувствие у меня дрянное. Именно тогда, когда до освобождения остается каких-нибудь пять – десять минут, – люди вдруг берут и гибнут.

Беркут провел по ее щеке пальцами, затем несмело ткнулся в нее губами. Он не мог бы сказать, что влюблен в эту женщину, – Клавдия нравилась ему куда больше, – но было что-то необычайно трогательное в том, что она здесь, что волнуется за него и что, судя по всему, любит.

– Кому-то надо гибнуть, чтобы в конце концов все это безумие когда-нибудь кончилось.

– Вот пусть кто-то и гибнет. Что касается тебя, то ты уже столько раз рисковал и погибал, что с тебя достаточно. Разве я не права?

– Ты же сама потом перестала бы уважать меня, Войтич. Ты ведь терпеть не можешь трусов.

– Не заговаривай мне зубы, Беркут. Знаю, что ты на это большой мастак, – сварливым голосом сельской бабы протараторила Войтич. Она и в самом деле напоминала в эти минуты ворчливую, жизнью ученную жену. – Попытаешься просто так взять и уйти – пристрелю.

– Ладно, Калина, извини, но мне действительно пора.

– Тогда я тебя сейчас же возьму и при-стре-лю, – попыталась девушка извлечь откуда-то из-за себя карабин.

– Ты бы какое-нибудь другое, более человечное, слово заучила, Калина Войтич. Иначе ни один парень в жены тебя взять не решится.

– Зачем другое? Это и есть самое доходчивое. Не знаю, как там в Европе, но для нашего народа лучшего, более вразумительного, слова придумать невозможно. А с парнями я как-нибудь сама разберусь, на досуге. Поэтому лежи и молчи.

– Калина, мне не до шуток…

– Я, по-твоему, шучу? Лежи, иначе при-стре-лю.

– Ты права: есть в нем, в слове этом, что-то лагерно-божественное, всякой душе славянской понятное.

…Уже вернувшись к развилке, Беркут услышал позади себя шуршание щебенки и понял, что Войтич ползет следом за ним.

– Ты почему не осталась?! – грозно прикрикнул он. – Тебе-то все это зачем? Там, наверху, у нас с фрицами пойдут сугубо мужские дела.

– Постараюсь прикрыть вас. Все, кончай базар, а то действительно пристрелю.

– Прикрывать разрешаю. И вообще наконец-то слышу голос солдата. Однако прикрывать будешь, оставаясь в подземелье. Ты – единственная, кто просто не имеет права погибнуть в этом бою, да к тому же – в своих родных местах.

– Молчи уж, – ворчливо упрекнула его Калина, недовольная тем, что не сумела удержать капитана на своей подземной «печке». – Такое гнездышко оставили, где так спокойно и красиво могли отсидеться!

– В том-то и дело, что не могли.

…Штольня довольно круто уходила вверх и заметно расширялась. Воспользовавшись этим, капитан подождал, пока Калина приблизится и уляжется рядом с ним. И только тогда, после тяжелого вздоха девушки, Беркут вдруг услышал то, чего от Войтич услышать никак не ожидал:

– Даже еноту лагерному понятно, что… не стали бы мы с тобой там отсиживаться. Но и ты меня пойми: не могла же я не попытаться спасти тебя!