После третьего штурма баррикады, которую обороняла группа лейтенанта Кремнева, немцы отказались от дальнейших попыток прорваться с ходу и начали «выкуривать» красноармейцев, непрерывно бросая гранаты и толовые шашки, стреляя даже из ракетниц. Поспешившие на помощь группе Беркут и Мальчевский тоже успели наглотаться дыма и гари, поэтому одетые с небольшим опозданием противогазы головы их от чадной боли уже не спасали.

– Оставить здесь двоих бойцов в противогазах, – распорядился капитан, понимая, что немцы избрали, в общем-то, верную тактику. Еще полчаса такой химической обработки, и защитники баррикады просто очумеют. К тому же очень опасно рикошетили осколки гранат. – Еще одного – за изгибом штольни. Остальным отойти за второй завал. Но как только немцы решатся на атаку, немедленно идти на помощь. К ночи все отступим на второй рубеж. Пусть фрицы дышат всем этим вместе с нами.

– Есть, – устало бросил Кремнев. Беркут не заметил, чтобы в последние несколько суток лейтенант спал, и сейчас ему казалось, что тот находится на последней стадии изнеможения. – Этих двоих будем менять каждый час.

– А ты постарайся вздремнуть за баррикадой, в какой-нибудь нише, – посоветовал ему капитан. – Иначе долго не продержишься.

– Пробовал. Почему-то не получается. Видно, уже потом отосплюсь. Там сон будет долгий.

– Только без глупостей. Нам еще своих встречать нужно. На рассвете они будут у реки.

– Что, действительно? Сообщили по рации? – оживился Кремнев.

Беркут хотел подтвердить, тем более что радист действительно колдовал у передатчика. Однако не решился. Уж эта ложь явно была бы не «во спасение».

– Просто уверен, что подойдут, – посчитал за лучшее разочаровать разведчика. – Судя по всему, должны.

– Дай-то бог. Это было бы, как по Святому Писанию, – вздохнул кто-то из присутствовавших при этом разговоре бойцов.

– Товарищ капитан! Товарищ капитан! Вас к телефону, – послышался приглушенный подземельем голос Ищука. – Старшина Кобзач просит! Плохо им там! Совсем плохо!

– Если старшина еще в состоянии просить меня к телефону, это уже хорошо, – мрачно заметил Беркут. Он дважды пытался дозваниваться до «маяка», но к аппарату никто не подходил. Появилось опасение, что там попросту некому подойти. – Ищук, остаешься в распоряжении лейтенанта. Извини, разведка, это мой последний резерв. Все равно, что резерв Главнокомандующего. Продержись до десяти вечера. И отходи. Думаю, к полуночи они угомонятся.

– Продержимся. Что еще остается делать?

– Ты, Мальчевский, метнись к завалам напротив северного входа. Как бы немцы не просочились через него. Только осторожно. Услышу стрельбу – приду на помощь.

– Они таки могут пролезть, крамольники старозаветные. Но я их попридержу.

У развилки, возле съехавшей с рельс вагонетки, они расстались, однако, забыв на какое-то время об ожидающем Кобзаче, Беркут все смотрел и смотрел вслед удаляющемуся лучу фонарика.

«Хотя бы немцы не просочились! – мысленно заклинал он. – Хотя бы обошлось!». Он-то понимал, как просто скосить в этой штольне человека, стреляя на свет фонарика.

– Слушаю, старшина, – как можно увереннее произнес капитан, поднимая трубку. – Что там у вас? Говорят, что держитесь вы геройски.

– Вроде бы дали передохнуть. А так… выкуривают нас, капитан, – Беркут слышал, как тяжело он дышит. Андрей мог бы сказать старшине, что их тоже «выкуривают», однако понимал, что Кобзачу от этого не легче.

– А что им еще остается делать? Только чадить. Хлопцы твои целы?

– Двое долбят стену. В твою штольню пробиваются. По той щели, по которой кабель протянут. Если не пробьемся, погибнем.

– Скажи спасибо старику Брыле, что хоть показал нам это местечко. Сейчас приставлю двоих своих орлов. Пойдут навстречу твоим.

– Старший сержант Акудинов говаривал, что вроде бы он из шахтеров. Так ты его. Может, хоть посоветует что.

– Понял. Не паникуй. У баррикады стоять только в противогазах.

– Он тут у нас один на всех.

– Впредь будете знать, как военное имущество растранжиривать, – шутя отчитал его капитан. – А вообще я тебе должен сказать, что немцы нас отсюда и через месяц не выковыряют. Вон, повар говорит – мешок крупы остался. И штук семьдесят консервов. Ты свои припасы тоже прихвати. Все.

Беркут решительно положил трубку и помассажировал виски. Поспать бы. Он тоже становился похожим на лунатика.

– Радист, быстро к лейтенанту. Кудинова сюда. Будете вдвоем пробиваться навстречу старшине Кобзачу. Нужно спасать ребят. Рацию на прием. Я подежурю.

– Лучше включите через полчаса. Надо беречь батареи.

– Понял, радист. Справлюсь.

Однако не успел он присесть на принесенный кем-то из хутора самодельный стул – трон радиста, как в той стороне, куда ушел Мальчевский, раздались автоматные очереди, и один за другим последовали взрывы гранат. Растыкав в карманы ватника лимонки – боезапас Коржнякова, Беркут бросился на помощь сержанту.

Оступаясь на присыпанных гравием рельсах, путаясь в обрывках троса, он продвигался, стараясь держаться поближе к стенке, ориентируясь при этом по едва приметным струйкам дневного света, которые туманно высвечивали изгиб штольни. Едва успев пригнуться, чтобы не попасть под рой пуль, он переметнулся к противоположной стене и окликнул Мальчевского.

– Здесь я, капитан! – хрипло отозвался Сергей. – Прогрызлись, мыши кладбищенские! Гранаты у вас есть?

– Есть! – ответил Андрей, уже оказавшись под защитой завала. – Много их там?

– С десяток было. Трое вон отбрыкались. Остальные где-то за изгибом, в боковую выработку нырнули. Две гранаты пульнули, ящеры мариупольские. Хорошо, хоть не сумели перебросить их через завал.

Едва он успел произнести это, как о гребень баррикады, как раз в той части, где, пригнувшись, стоял Беркут, ударилась третья граната. Срикошетив о потолок, осколки веером легли в метре от капитана, а Мальчевский прорычал от боли.

– Ранен?!

– Кажется, да. Боль в предплечье.

– Потерпи, потом перевяжу.

– Воюй, капитан, пока что терпимо. Осколок только ватник прожег, однако до телес не дотянулся, мимо прошел.