Первая граната юлой подкатилась под передок танка, и от взрыва он резко подался на своей давно подбитой гусенице назад.

Вторая взорвалась от удара о башню. Пока что рвались противопехотные, и за толстой броней это еще было терпимо. Но Беркут понимал: очень скоро у фрицев отыщется и противотанковая. Или бутылка с зажигательной смесью.

– Коржневой, остаетесь здесь. Не подпускать их к танку. После каждого выстрела меняйте позицию. Через полтора часа вас сменят. Прислушивайтесь ко всему, что может крикнуть Ачба. Оставляю свой автомат и два запасных рожка. Патроны беречь. Вопросы?

– Так через полтора часа меня сменят, верно я понял?

Взрыв, в котором растворились его слова, глухим эхом прошелся по всем штольням, словно гул, порожденный мощным землетрясением.

«…Я еще четыре артиллерийских снаряда в щебенку врыл, – вспомнились капитану слова Мальчевского. – И патронов подсыпал. Для эффекта. Мы, в землю ушедшие, салютуем вам!».

Судя по всему, салют получился. А вот что касается эффекта… нужно выяснить. Впрочем, зря Мальчевский не занервничает.

– Сменят, Коржневой. Нас тут скоро всех сменят. Радистом ты уже побыл. Теперь побудь настоящим бойцом-окопником. Хотя бы часок, зато настоящим.

Через несколько минут Андрей уже стоял у завала, за которым засели Кремнев и его бойцы. Он был устроен у изгиба штольни, и с правого края его хорошо просматривалась горловина, за которой серел вход в открытый карьер.

– Орудие они еще не подтянули? – поинтересовался у лейтенанта, осторожно выглядывая через бойницу.

– Пока нет.

– Божественно! Решили начать с пулемета. Точнее, с переговоров. Пулемет и гранаты они пустят в ход, как аргумент устрашения. До взрыва не отвечать ни единым выстрелом, – приказал он бойцам. – Пусть часть из них сунется сюда, втянется в штольню.

– А потом рвануть, отрезав вошедших от выхода, – согласился Кремнев. – Ночью разберем завал и попробуем вырваться на поверхность. Может быть, еще и Ачбу спасем.

– Божественное решение.

– Русские, сдавайтесь! – прокричал кто-то из осаждавших. Но, очевидно, это была единственная фраза, которую он освоил настолько, что мог произносить почти без акцента. – Ми здаваль вас плен! Всем жизнь плен! Русские, сдавайтесь!

Ответа не последовало. Подземелья угрюмо молчали, и молчание это страшило германцев больше нежели пальба.

Покричав несколько минут, агитатор угомонился, зато в штольню полетели гранаты. Бойцы отпрянули под левую стену и спокойно переждали три взрыва, не причинившие им никакого вреда.

– Господин обер-лейтинант, они ушли в глубь этой проклятой норы, – громко доложил какой-то солдат своему командиру, предпочитавшему держаться подальше от входа.

– Проверить! Вы, четверо, живо! Дойти до завала. Может быть, там и в живых уже никого не осталось.

– Ты хорошо укрепил шнур? – спросил капитан Кремнева. – Взрывами его не повредило?

– Врубили в левую стенку, возле самого низа. Забросали камнями, присыпали щебнем.

– Сразу после взрыва – огонь из автоматов. И, пока не опомнились, в атаку, – предупредил Беркут солдат. – Не давайте немцам закрепляться в выработке и накапливаться в ней. Нужно отбить им охоту соваться сюда. Давай, лейтенант!

Взрывами этот день начался, взрывами он должен был и завершиться. В сознание капитана он так и врезался. Как один сплошной взрыв, в котором крушилось и рушилось все то хрупкое солдатское бытие, которое с таким трудом удалось наладить, командуя этим невесть как сформировавшимся гарнизоном. С утра немцы бросили на них два звена бомбардировщиков. Потом прошлось звено штурмовиков, очевидно, из тех, что предназначались для передовой. Не спеша, изматывающе, долбила артиллерия: сначала «степная», с пулеметным обстрелом вперемешку, потом «заречная», салютовавшая крупнокалиберными.

Трудно было даже предположить, что там наплели немецкие офицеры в своих штабах, но артиллерийский налет и та масса войск, которая поперла на него со всех сторон, приводили Беркута в изумление.

Конечно, было ясно, что немцы стремятся быстро и с наименьшими потерями ликвидировать опасный плацдарм. И все же он вполне понимал Мальчевского, который, взобравшись поутру на башню танка и осмотрев оттуда надвигавшуюся с четырех сторон рать, воскликнул: «Сволочи, одумайтесь! Нас же здесь на половину цыганского табора не наберется! Что ж вы, гарь орудийная, прете на нас, как японские самураи на Париж?!».

– В атаку! – скомандовал Беркут, как только грохот взрыва улегся, а предсмертные крики и стоны раненых слились с автоматным огнем осажденного гарнизона. – Выбить их к чертям собачим! За мной!

* * *

Ачба знал, что подходы к штольне заминированы, и ждал этого подрыва, потому что, как только фонтан щебня и осколков начал оседать, сразу же прошелся пулеметным огнем по уцелевшим немцам, панически бросившимся в сторону танка. Это тоже помогло отряду Беркута без потерь вырваться из штольни в карьер.

Разделившись на две группы, бойцы на какое-то время вновь овладели его склонами и завязали перестрелку с верхматовцами, засевшими между каменными гребнями по ту сторону танка. Самое время было для Ачбы – нырнуть в нижний люк и, под прикрытием своих, отползти к карьеру. Но он увлекся боем. Он слишком увлекся. Такое увлечение случается у каждого настоящего солдата, но ни одного из них оно еще не спасло и не оправдало.

Капитан видел, как, выпустив еще несколько очередей, Ачба открыл верхний люк, метнул туда, в сторону хутора, гранату, наверное, единственную, которая была у него, и тоже включился в перестрелку.

– Прыгай! Отходи! – орал капитан, во всю мощь своей глотки.

– Прыгай, тебе говорят! – поддержал его Кремнев. И абхазец действительно неуклюже перевалился через люк, скатился по броне, однако залечь не успел. Пули немецкого автоматчика настигли его, как только он ступил на землю.

– Но я же говорил ему!.. Я же напоминал о нижнем люке! – разбивал кулак об острие гребня Беркут. – Он должен был расслышать то, что я кричал!

– Так, может, люк этот заклинило? – предположил лейтенант, которого смерть «танкиста» поразила не меньше, чем Беркута. – Или просто… очень хотелось помочь нам.

– Не мог же он рассчитывать, что мы вырвемся и начнем гнать немцев с плато. Нас тут всего восемь человек.

– Уже тринадцать, – улегся между Беркутом и лейтенантом невесть откуда появившийся Мальчевский. – Моя «дивизия» завалила камнями половину штольни и драпанула.

– Молодцы, ребята. Сейчас вы здесь очень нужны.

– Молодцы-то молодцы… Но мне показалось, что здесь опять кто-то не ко времени голову сложил?

– Ачба, – ответил лейтенант. Хотя обычно на вопросы и подковырки Мальчевского старался не реагировать. Терпеть не мог этого балагура, и не понимал, почему капитан все время потакает ему.

– Гяуры цареградские! – покачал головой сержант. – Такого джигита из-за стола прогнали. Не я у них тамадой был, я бы им… – И, внезапно подхватившись, в упор расстрелял медленно приподнимавшегося немца, из тех, что были настигнуты осколками на зависавшем над штольней козырьке. – Лег – так лежи, крамола церковная! Его, видите ли, тоже любопытство разобрало.

– Помолчали бы вы, сержант. – поморщился Кремнев. – И без ваших словес тошно.

– Без меня будет еще тошнее, – совершенно серьезно заверил его Мальчевский. – Не видать мне Бердичева…

То ли немцы растерялись, оставшись без офицеров, то ли просто какое-то время пребывали в состоянии шока, не зная, что предпринять после таких потерь, но минут пятнадцать на плато царила тишина. Даже там, у «маяка», где еще недавно потрескивали «шмайссеры», затихло настолько, что слышно было, как высоко в небе зловеще каркает, созывая собратьев на вечернюю пирушку, ворон-разведчик.

Воспользовавшись этим затишьем, бойцы гарнизона поспешно, стараясь не смотреть на растерзанные тела врагов, принялись собирать трофеи. Один из солдат даже заполз под козырек, передал оттуда стоявшему внизу солдату три гранаты с длинными деревянными ручками, а потом, подхватив ручной пулемет, почти не пригибаясь, перепрыгивая через тела и камни, сбежал вниз. Как ни странно, вслед ему не раздалось ни единого выстрела.

– Да к ним, наверно, высокое начальство приехало, – невозмутимо предположил Мальчевский, выхватывая из раструбов сапог лежащего рядом немца пару магазинов с патронами. – Они теперь к смотру-параду готовятся. Может, уйдем, чтобы не мешать?

– Если парад – так бы сразу и сказали, – поддержал его Беркут, когда в каменную площадку по ту сторону танка врезался первый снаряд. И стало ясно, почему немцы исчезли, их просто отвели, чтобы развязать руки артиллеристам. – Всем отойти в штольню! Завалить вход камнями! Пусть немцы разбирают завал под нашим огнем!

– Так ведь замуруют они нас, капитан, – проговорил Мальчевский, увлеченно, с наслаждением осматривая доставшийся ему офицерский кинжал с черной резной рукояткой.

– Им это не впервой, – невозмутимо согласился Андрей. – Опыт у них в этом деле имеется. Причем погибельный. Тем не менее всем вернуться в катакомбы.

– Ладно, посидим, посмотрим… – пожал плечами младший сержант.

– Слушайте меня внимательно, – обратился к бойцам комендант, когда все вновь оказались под козырьком, у входа в катакомбную выработку. – Сами видите, что осталось нас очень мало. Действовать придется в условиях трудных и непривычных. Тем не менее мы должны выискивать любую возможность, чтобы наносить урон противнику.

– Что мы и делаем, – проворчал кто-то из бойцов. – Вот только получается, что все в урон себе.

– Используйте для этого, – продолжил капитан, – каждый пролом, лаз, щель. Если обнаружите щель, через которую можно выбраться наружу, из нее не стрелять. Не раскрывать врагу. Вдруг сможем использовать ее в момент наступления наших, чтобы снова создать плацдарм. Или в крайнем случае – чтобы уйти, когда все средства борьбы и силы наши иссякнут. Звонарь!

– Уже выполняю.

– Вам особое задание. Нужно разведать часть подземелья, примыкающую к плавням. Помните, Калина Войтич показывала ходы, точнее, лазы, по которым, как она утверждала, можно добраться от плавней до центральной штольни?

– Вот пусть бы и вела.

– В деревне она сейчас, Звонарь ты святого Митрофана! – грубо напомнил ему Мальчевский.

Он терпеть не мог, когда в его присутствии кто-либо упоминал о Лагерной Тифозе. Но при этом помнил, что ушла она с плато главным образом из-за того, что не сошлась характером с ним. Это был его грех. Из-за него гарнизон потерял хладнокровного, храброго снайпера, медсестру, просто красивую девку. А теперь вот, оказывается, еще и единственного проводника.

Правда, он имел право успокаивать себя тем, что часть вины ложится на Клавдию Виленовну. Но с присутствием учительницы в последние дни она вроде бы смирилась, а вот с его присутствием – нет.

– Ваша задача, – продолжал тем временем Беркут наставлять Звонаря, – обнаружить эти ходы. Один из пяти трофейных фонариков – ваш.

– Что бы вы тут делали без Звонаря? – проворчал боец вместо привычного «Есть!».

– Сколько у вас керосинок, лейтенант? – не обратил на это внимания Андрей.

– Семь. С той, что в лазарете. Собрали со всего хутора. Деду Брыле спасибо: канистрочку керосина подарил. Водой тоже запаслись. Да и с родничка-капельницы понемножку капает. Минут за двадцать кружка воды набирается.

– Божествен-но, – подытожил капитан, удивляя бойцов своим радужным настроением. – И запомните, что о такой крепости, как наша, непробиваемой, теплой и уютной, где-то там, в промозглых, залитых водой окопах, можно только мечтать.