Стук копыт. Ржание взбесившихся лошадей. Тысяче-глоточный рев, круто замешанный на оглушительном звоне сабельной атаки…

Поручик Розданов очнулся как раз тогда, когда тяжелый клинок врага пламенем Божьей свечи мелькнул перед его лицом и могильно врубился в голову. Он очнулся с какой-то внутренней убежденностью, что удар этот легко и мгновенно перенес его в мир загробных видений, и кряжистая фигура в черном мундире возрождалась перед ним из обморочного небытия, словно полузабытый образ невесть когда преставившегося предка.

– Вынужден разочаровать вас, поручик Розданов: это все тот же бренный богоугодный мир, из которого вы столь неудачно пытались уйти.

«Пытался уйти? – отозвалось в сознании поручика. – Я лишь пытался уйти?»

По запаху йода и еще каких-то медикаментов Розданов догадался, что находится в госпитале. А черный мундир, нахраписто выбивающийся из-под небрежно наброшенного на плечи белого халата, подсказывал: перед ним офицер-эсэсовец. И это не видение.

– Если вы считаете меня призраком, то ошибаетесь, – ясно слышал он голос эсэсовца. Хотя слова долетали откуда-то из потусторонья, словно эхо, отраженное от стены вечного молчания. Вечного молчания…

Розданов силился что-то произнести, но слова умирали, так и не родившись. Эсэсовец уловил его усилие и, склонившись, вопросительно всмотрелся ему в глаза. Взгляд его показался Розаднову леденящим душу взглядом из преисподней.

– Вы слышите меня?

Большим усилием воли поручик попытался кивнуть, но это ему не удалось.

– Ранение, как ни странно, легкое, – чеканил немец на чистом русском. – Судить вас не будут. Вы поступили, как велит честь офицера. Что касается майора Рашковского – его мы накажем.

Соседняя койка была пуста. Кроме них, в палате никого. Рванула дверь медсестра, но, наткнувшись на суровый взгляд эсэсовца, вышла. Розданов, однако, успел заметить, что ноги у нее высокие, налитые – ноги красивой женщины из все того же бренного богоугодного мира.

– Вы прекрасно слышите меня. И понимаете, – не спрашивал, а скорее внушал ему немец.

Розданов едва заметно кивнул. Или, может, ему только показалось, что сумел кивнуть. Во всяком случае эсэсовец уловил это движение.

– Я – гауптштурмфюрер Штубер. Мы встречались с вами в кабинете Рашковского.

– Штубер, – едва слышно повторил Розданов.

«Да, это он». Только теперь вспомнил поручик, где видел этого немца. Он сразу отметил про себя, что лицо знакомое и принадлежит явно не его предку, подполковнику Розданову, застрелившемуся в первую мировую в ту минуту, когда его, раненого, немцы пытались взять в плен.

«А ты даже застрелиться по-человечески не сумел, – упрекнул себя поручик. – Зато с какой дьявольской неотвратимостью повторяется судьба».

– Говорят, какое-то время вы жили в Италии. И владеете итальянским. Верить?

– Верьте, – прохрипел Розданов. Голова его пылала такой адской болью, словно в ней разгорался огромный костер. И черти плясали на углях.

– А потом вброд преодолели Ла-Манш, после чего сумели изучить английский.

«Что ему нужно от меня? Лучше бы погасил это страшное пламя. Ах да, он ведь не врач. Он – палач. Он явился сюда не гасить, а разводить костер».

– Я спросил вас об английском.

– Английский знал с детства, – оказывается, говорить не настолько трудно, как он ожидал. Главное решиться. Но левая часть груди отмерла. Неужели действительно отмерла?!

– И немного владеете французским. Как всякий уважающий себя русский дворянин.

«Как всякий уважающий себя… Верно заметил. Дворянин-офицер, не сумевший пустить себе пулю в лоб, чтобы достойно уйти. В среде русского офицерства такое считалось еще бо́льшим позором, чем стерпеть плевок в лицо».

– Со своим итальянским вы бы мне сейчас очень пригодились, Розданов. Вам не повезло вдвойне: упустили еще один шанс. Впрочем, с английским тоже понадобитесь, как и с русским. Врач обещает поставить вас на ноги уже через три недели.

«Через три… недели?! – изумился Розданов. – Но ради чего? Чтобы опять бродить по этой проклятой бойне, именуемой Европой? Так ведь хватит уже. И так по горло в крови».

– Прострелены только мягкие ткани. Сам Бог вас хранил. Я же прикажу усилить лечение.

– Зачем?

– Из нежности, Розданов, – хищно улыбнулся Штубер. Из человеколюбия. Нет ничего ценнее в этом мире, чем вернувшиеся с того света полиглоты. И с Богом поговорить успели, и никакой смерти уже не боятся.

– Из человеколюбия… Полиглоты с того света… – устало, словно в бреду повторил Розданов. Он все еще был слишком слаб для таких бесед.

– Я понял: вы пока еще на грани. Мое время истекло.

– Что меня ждет? – вовремя спохватился поручик. Когда еще представится случай увидеться с этим эсэсовцем?

– Служба, лейтенант вермахта Розданофф, служба. И не смейте залеживаться здесь, пора в строй.

– Меня восстановят в чине? Обойдется без суда?

– Будем считать, что приговор уже приведен в исполнение. Теперь вы под моим покровительством.

– Тот парень, лейтенант-краснопер, что в камере?..

– Беркут? Жив. Я понимаю: вам бы обоим поскорее туда перебраться, к ангелу под крыло, в вечность, – наклонился над ним Штубер. – Я, признаться, и сам не прочь. Надоело. Но пока что вы мне понадобитесь здесь, – оскалил он крупные прочные, лишь слегка обкуренные зубы. – А когда придет пора отправлять вас ТУДА, я об этом сам позабочусь. Лично.

«Провинциальный мер-за-вец! – почти вслух проговорил Розданов. – Скопище провинциальных мерзавцев – вот что представляет собой весь этот ваш бренный, богоугодный мир».