Войдя в зал, фюрер сдержанно поздоровался и сел на табурет, стоявший во главе стола. Согнув сухопарые плечи, почти пригнув лицо к столу, он несколько минут сидел так, ни на кого не глядя, ни о чем не говоря, а фельдмаршалы и генералы, безропотно сгрудившись вокруг стола, терпеливо ожидали, когда вождь заговорит, когда им будет предложено сесть…

– Я не нуждаюсь ни в каких докладах, – еле слышно проговорил фюрер, вертя между пальцами свои очки. – И так ясно, что вы трусливо уступили противнику все поля боя, предоставив ему возможность высаживаться, где он захочет, и действовать по своему усмотрению.

Только сейчас он чуть-чуть выпрямился, и Роммель увидел его лицо – бледновато-серое, осунувшееся лицо усталого больного человека, которого любой уважающий себя армейский фельдшер без зазрения совести отправил бы в лазарет. Так, на всякий случай.

– Мне давно стало ясно, Рундштедт, что вы не способны командовать фронтом. – Паузы, которую он выдержал, было вполне достаточно для того, чтобы присутствовавшие смогли оценить всю тяжесть подобного обвинения. – Но я даже не мог предположить, что вы предстанете перед всей Европой такой откровенной бездарью.

Роммель заметил, как фон Рундштедт содрогнулся и, приподнявшись на носках, качнулся, всем корпусом подался вперед. В какое-то мгновение «лису Африки» показалось, что фельдмаршал вот-вот рухнет прямо на карту Франции. Что было бы воспринято весьма символично.

– И я не желаю выслушивать ваши бесконечные оправдания! Война не терпит оправданий! – взревел Гитлер так, словно пытался внушать свои прописные истины огромной, внемлющей каждому его слову толпе. – Война знает только победы и поражения! Победы… и поражения. И в ней выигрывают не танки и роты, в ней выигрывает дух нации и гений ее полководцев. Где этот неистребимый германский дух, где, по каким полям сражений развеялся прусский военный гений? Остался ли в моей армии хотя бы один фельдмаршал, размышляющий над тем, как победить, а не как получше сдаться?

Престарелый фон Рундштедт не оправдывался. И не только потому, что ему не предоставляли такой возможности. Этот аристократ духа, воспитанный на прусских традициях, был буквально раздавлен бестактностью фюрера. В какие-то мгновения Роммелю казалось, что он вот-вот выхватит пистолет и застрелится.

– Вам, именно вам, Роммель, – принялся тем временем Гитлер за следующую жертву, – было поручено осуществлять оборону побережья. И вы уже давно могли бы понять, что ваши африканские штучки здесь не проходят. Это вам не ливийский экспедиционный корпус. Здесь сошлось полмира. Успех англо-американцев – это ваш личный позор, фельдмаршал Роммель и фельдмаршал Рундштедт. Личный позор! Меня поражает, как можно было позволить такой армаде кораблей спокойно подойти к берегам, а такой массе войск без особых потерь высадиться и нагло закрепиться в Нормандии.

«Стало быть, мои сражения в Африке он воспринимает как легкую прогулку по экзотическим берегам… – с ненавистью взглянул на главнокомандующего Роммель. – Какая же он мразь!»

Пауза, которую в очередной раз выдержал Гитлер, очевидно, нужна была ему для того, чтобы собраться с мыслями, а также дать «лису Африки» возможность осознать всю глубину своего падения. Однако Роммель воспользовался ею с иной целью.

– Мой фюрер, мы должны учитывать, что силы противника на этом театре военных действий во много раз превосходят наши силы, – как можно спокойнее заговорил он, стараясь сохранять свое достоинство. – На отдельных направлениях мы действительно оказались в очень сложных условиях. Наши войска отходят. Но это еще не поражение. Если мы и отступаем, то с боями, оказывая ожесточенное сопротивление. Совершенно очевидно, что союзники несут крайне тяжелые потери. Об этом свидетельствуют данные – несомненно, преуменьшенные – самих англо-американцев.

– У меня есть сводки, которые дают совершенно иное толкование событий, – грубо прервал его Гитлер, – и в данном случае я больше доверяю сводкам, а не вашим общим рассуждениям.

– Это не общие рассуждения, а трезвый анализ, – объяснил Роммель, едва сдерживая себя. Все знали, каким неудержимым он бывает, когда затрагивается его честь.

– Допустим, – неожиданно сменил тактику и тон совещания Гитлер. – Допустим, мы приняли некоторые ваши соображения. Но что конкретно вы предлагаете?

«Значит, он приехал сюда ни с чем, – понял Роммель, вмиг почувствовав себя как-то увереннее. – Как и следовало ожидать».

– Прошу вашего согласия на отвод войск с полуострова Котантен. Только это еще может спасти всю группировку от окружения и полного истребления. Отведя их, мы усилим нашу оборону, которую вскоре придется держать где-то на линии Канн – Алансон – Ле-Ман, то есть в направлении Руан – Париж – Фонтенбло. Сюда же нужно перебросить те наши дивизии, что прохлаждаются сейчас между Аррасом и Кале в ожидании высадки англичан во Фландрии, которой так никогда и не произойдет.

Роммель победно оглядел собравшихся. Он решился сказать то, чего не решались сказать они.

– Послушайте, вы, великий стратег, – приподнялся фюрер и, упершись ладонями о стол, потянулся в сторону Роммеля. – Приказа на отвод войск с полуострова Котантен вы не получите. Никогда! Нужно не отходить, а изматывать противника на его плацдармах, чтобы затем постепенно оттеснить назад, к побережью.

– Но это невозможно. С каждым часом количество войск англо-американцев все увеличивается и увеличивается. Их поддерживают артиллерия судов и тучи бомбардировщиков. В то время как наши войска почти лишены всякой поддержки с воздуха.

– Вот это уже существенно, – почему-то мгновенно успокоился Гитлер и обвел взглядом своих «бездарей» в генеральских мундирах, очевидно, надеясь увидеть здесь Геринга. Но рейхсмаршала авиации не было. Что выглядело явной оплошностью Кейтеля, который обязан был позаботиться…

– Хорошо. Вы получите такую поддержку люфтваффе, что англо-американцы и думать перестанут о дальнейшем продвижении вперед. Вся масса реактивных истребителей, которая имеется вне Восточного фронта, немедленно будет брошена сюда, на Нормандию. Кроме того, сегодня же я прикажу возобновить обстрел английских плацдармов и самого побережья Южной Англии ракетами «Фау». Именно «Фау» будут иметь решающее значение для исхода не только этого сражения, но и всей войны… Именно с помощью «Фау» мы сумеем не просто нанести поражение Англии, но и поставить ее в буквальном смысле на колени[34].

Роммель едва сдержался, чтобы не рассмеяться прямо в лицо фюреру. Как только следовало переходить к конкретным решениям и приказам, так Гитлер начинал танцевать вокруг своих несокрушимых «Фау», словно юродивый вокруг метлы. Лишь сейчас фельдмаршал по-настоящему понял, насколько далеко зашла его ненависть к этому «любимцу германского народа», насколько он презирает его. «Этот человек не должен больше вершить судьбы рейха. Он не имеет права олицетворять великую Германию. Нам должно быть стыдно перед Европой, что мы терпели столько у власти этого ефрейтора…»

Еще несколько минут Гитлер вдохновенно расписывал, как эскадрильи реактивных истребителей Германии уже в течение ближайших двух дней очистят небо над войсками Роммеля и как, подвергнув жесточайшей ракетной бомбардировке Лондон, он, фюрер, потребует от англичан отвода их войск за Ла-Манш.

– Что вы скажете на это, фельдмаршал?

Обратившись после столь бурного монолога к Роммелю, фюрер явно ошибся.

– Если позволите, господин канцлер, я выскажу более решительное суждение, – тотчас же взял инициативу в свои руки «лис Африки». – Во-первых, не думаю, что нам удастся поставить Англию на колени, поскольку за ней стоят такие мощные державы, как Америка, Канада и даже Бразилия, чья авиация уже включилась в войну против нашего флота. Я считаю, что Германия находится сейчас в таком плотном кольце врагов и пребывает в таком состоянии, когда нам не следует мечтать о том, как поставить весь мир на колени, а как, достойно завершив эту войну, самим подняться с колен. Причем сделать это необходимо как можно скорее, подписав мирный договор с англичанами и их союзниками…

Говоря все это, Роммель краем глаза поглядывал то на Гитлера, то на Кейтеля. Оба они воспринимали его речь подобно бреду сумасшедшего. Все остальные тоже выслушивали «африканца» кто с жалостью, кто с полным сочувствием, поражаясь при этом его самоубийственной храбрости.

«Вот кто возглавляет заговор против тебя, – неожиданно открыл для себя Гитлер. – Авторитет в армии, высокий чин, войска в подчинении, а главное – контакт с союзниками…»

– Ваши пораженческие настроения, фельдмаршал Роммель, нам хорошо известны, – хрипло молвил Гитлер, прервав на полуслове не только своего бывшего любимца, но и самого себя. – Это хорошо, что вы упорно заботитесь о дальнейшем ходе войны и политических демаршах. Но я требую – вы слышите, фельдмаршал Роммель, требую, – чтобы до тех пор, пока все еще являетесь командующим группой армий «Б» и отвечаете за оборону побережья, вы сосредоточивали умственные усилия на своем фронте, на котором произошло вторжение и на котором, по вашей личной вине, части вермахта терпят поражение за поражением. Вы поняли меня, Роммель?

Всем показалось, что фельдмаршал просто не расслышал обращения фюрера, и облегченно вздохнули, когда «лис Африки» довольно спокойно, обыденно ответил:

– Я свой солдатский долг перед рейхом выполню. Чего бы это мне ни стоило. Важно, чтобы его выполняли все остальные.

Возражать против такой формулы никто не стал. Даже фюрер, который подумал, что Роммель прежде всего имел в виду его. Если это совещание можно было завершить без истерики и стрельбы по собственным вискам, то Роммель предложил лучшее его завершение.

* * *

Как только совещание было закрыто, фюрера и всех остальных участников его пригласили на обед.

Роммель был несколько озадачен тем, что фюрер не стал брать пищу, поданную в персональном чугунке, а подсел к столу, за которым сидели он, начальник штаба генерал-лейтенант Шпейдель и фон Рундштедт. Мало того, приказал адъютанту положить ему каши из того же чугунка, из которого ели они. Но лишь тогда, когда оба фельдмаршала уже отведали ее. При этом за спиной у Гитлера стояло два дюжих парня из ваффен-СС.

– Мой фюрер, – с миролюбивой иронией обратился к нему Роммель, – было бы неплохо, если бы вы нашли время побывать в моем штабе и поговорить с фронтовыми командирами. Уж они-то обладают самым отчетливым представлением обо всем, что происходит сейчас на линии огня. Думаю, это позволяло бы и вам, и штабу Верховного главнокомандования более реалистично взглянуть на все происходящее.

– К тому же это взбодрило бы наших фронтовиков, – поддержал его Ханс Шпейдель. – Сам факт вашего прибытия…

– Я прибуду в ваш штаб, Роммель, послезавтра, – исподлобья взглянул фюрер на «лиса Африки». – А пока что сразу же после обеда, все вы должны отправиться в свои штабы. И сделать надлежащие выводы.

Обещая Роммелю прибыть в его ставку, Гитлер твердо знал, что не решится на это. И не только потому, что ему не с чем было представать перед фронтовыми генералами, а еще и потому, что окончательно утвердился во мнении: одним из главных заговорщиков действительно является фельдмаршал Роммель. Сюда, в «Вольфшанце – II», стоило прибыть уже хотя бы ради этого разоблачения. Но парадокс заключался в том, что именно это подозрение Гитлера спасло фельдмаршала от изгнания с Западного фронта. Фюрер решил не выдавать себя, не торопиться, не пороть горячки. Роммель не один. Кто там за ним?

Он решил выждать.

Как только оба фельдмаршала оставили «Волчье логово – II», Гитлер приказал подать его личный самолет к отлету в Берхтесгаден. Не в Берлин, где его сейчас с нетерпением ждут, не в «Вольфшанце», а назад, в свою «Альпийскую крепость».