В пресветлый день, когда алтарь Успенья

Расписывали греки-мастера,

Юнец Алимпий краски растирал.

Вдруг раздалось торжественное пенье –

И белый Голубь облетел весь храм…

Алимпий прожил жизнь, но он душой всё там,

В том незабвенном чуде:

Его иконы – ангелы и люди –

Сияньем дня того освещены

И тела лишены,

Как Дух поющий…

А тьма вокруг – всё гуще,

Слабее зренье, ближе смертный час…

Когда отходим мы, в руках у нас –

Одно лишь неоконченное дело,

Оставленное на последний миг.

Всё прежнее – забылось, отлетело,

А это – главное – пред нами, и томит,

Как будто жизнь мы прожили напрасно…

Так и Алимпию уже рука

Не повинуется, и смотрит Лик прекрасный

Уже как будто бы издалека,

Едва задуман, чуть намечен, –

А кисти падают, и нечем

Помочь…

…Вдруг входит некто – юноша столь светел,

Что ни в один из прежних дней

Алимпий бы его и не заметил,

Решил бы – отблеск на стене…

Тот, Светлый, поднимает кисти,

И Лик последний, неземной –

Густых небес рисует высью

И умиленья глубиной…

И та икона – не сгорела

В пожары, войны, мятежи…

Но кто ты – Светлый, в ризе белой,

Художник юный? О – скажи,

Не ты ли – день, не ты ли – Голубь,

Что в храме юности поёт,

Не ты ли – взгляд, не ты ли – прорубь

В глаза Небес –

Сквозь жизни лёд?!