Я до одиннадцати лет

Не ощущал, что полон крови

И что она течёт во мне.

Лишь на гвозде иль на стекле

Разбитом – было мне не внове

Её встречать. Когда камней

В меня впивались острия

На обомлелом белом пляже,

Я отирал ту кровь и даже

Не понимал, что кровь –  моя.

В одиннадцать – иль чуть попозже –

Я голос крови ощутил,

Вернее – хоровое пенье,

Смешенье мужества и дрожи,

Грозу невспыхнувших светил,

Багрово-злой цветок репейный.

В её немирном многозвучье

Расслышал шёпот я. Он звал

Туда, где бил Девятый вал.

Повиноваться – было лучше.

Меня тянуло на задворки,

К цыганам, пьяницам, ворам,

В тягучий пригород пустырный.

Там тёмных судеб запах горький,

Истошный пляс по вечерам –

На лад настраивали лирный.

И было странно, что живу

Среди придурочных и умных,

И сказочный пройдоха – сумрак

Закат распарывал по шву…

…И там я встретил старика.

Старик на камне возле стога

Сидел и трубочку курил.

Он улыбнулся мне слегка:

Знакомство требует предлога,

Чтоб встречный душу отворил –

Порой достаточно кивка,

Порой – бессмысленной улыбки:

Леска сверкнёт, и клюнет рыбка,

И вам любая даль близка.

Но в старике всё было странно:

Он знал – кто я и где живу,

И, подмигнув шакальим глазом,

Мои рассказывал мне тайны:

Что было сном, что наяву

Со мной стряслось, – его рассказом

Внезапным, хлёстким становилось.

Светило красное зашло.

Дыша тревожно, тяжело,

Как роща, мрак в округе вырос,

А он меня не выпускал

Из колкой сети ожиданья,

И голос жёсткой хрипотцой

Грозил, удерживал, ласкал,

Смешил и приближал к рыданью,

И тополиным на лицо

Ложился пухом, сединою –

На голову, кружась… И вдруг

Разгадка мне стеснила дух:

Он – это я!.. И нас – не двое…

…И в этот миг взошла Луна

И превратила в сердце камень –

Несчастный стариковский трон.

И я увидел, что полна

Окрестность ночи – стариками,

Собак пасущими. Шатром

Над ними сумрак раскрывался,

И посреди бесцветных трав

Был камень, как рубин, кровав,

И запоздалый посвист вальса

Взлетел из гаснущих окон,

Сошёл на землю, огляделся

Средь своры хищников ручных:

У самых одряхлевших, в ком

Уже светилась радость детства,

Из-под оправ очков стальных

Слеза горючая упала

На лунный кратерный пустырь.

Комет огромные хвосты

Мелькали в небе. Камень алый

Стал сердцем ночи – и дрожал

От лая, окриков хозяев,

От страха звёзд, глядящих в глушь.

Луна в порыве мятежа

С огнём вбегала в сырость залов

Дворцовых – в холод бледных душ,

Повелевая стать собой,

Вернуться в огненную юность…

И бесы полночи проснулись

И к сердцу шли на водопой!..

…Я голос крови ощутил,

Сливавшийся с хоралом травным,

С полуночным пыланьем лиц,

С шуршаньем медленных светил –

И с каждым духом своенравным,

Забывшим даль, избравшим близь,

Обличье выбравшим земное,

Из галактических прорех

Влетевшим в полночь, как в ковчег

Земли – единственного Ноя!..

О – полночь шторма, течи, крена!

Горела кровь и пела кровь,

Была Земля – глубокий ров,

Её с надзвёздной точки зренья

Непадший ангел подглядел –

И усмехнулся, холодея

В своей надменной чистоте:

На дне колодезном, в воде

Забвенья, где душа и тело

Дрожат в преддверье ста смертей,

Где смысл безумен – кровь поёт

И плачет. Кровь поёт и плачет!

И Ночь – чернейшая из прачек –

Плоть, как бельё, о волны бьёт!..

Я голос крови ощутил –

В одиннадцать иль чуть попозже,

Он строил царство пустоты

Меж глазом – и тропой светил,

Меж ветром полночи – и кожей,

Меж сном – и днём, меж «я» – и «ты»…

Был мир отныне расчленён:

В ту ночь, соединиться силясь,

Мне в чёрном воздухе открылись

Мгновенья гимн – и стон времён!..