– Не помешают?

Он посмотрел на меня испытующим взглядом, ответил без тени улыбки:

– Могут. Я тут многим поперек горла…

И вот теперь это сообщение в «Новостях». Позвонил Аверьянову:

– Витя, что там с Серегой случилось?

– Да я и сам пока не много знаю, разговаривал сегодня с тамошним адвокатом, лопочет чтото невнятное. А здешний адвокат бегает по посольствам, пытается шенгенскую визу оформить, но пока почемуто не получается, – и внезапно предложил, – приезжай, помозгуем вместе, как говорится, одна голова – хорошо, а две – лучше.

Приехал. История ареста Сергея, рассказанная Виктором, выглядела дико и нелепо. Какаято заштатная европейская газетенка опубликовала статью, где назвала Михеева «крестным отцом» русской мафии. Написали, что он торгует оружием, наркотиками, алмазами и даже «живым товаром». Резюмируя собственные бредни, объявили Михея главным криминальным злодеем современности. Короче, полный «джентльменский набор». Сергея задержали прямо в аэропорту, как только он прилетел в Европу. Через сутки следователь вынес постановление, что Михеев арестован на основании статьи, опубликованной в газете. Бред, да и только.

– Раз они так верят газетам, значит, нужно опубликовать другую статью, рассказать, что никакой он не мафиозо, а бизнесмен, ничего общего не имеющий с криминалом.

– О, дело говоришь, – воодушевился Виктор и тут же задумчиво произнес, – вот только кто такую статью напишет?

– Да мало ли, разве это проблема?

– Э, не скажи. Ты разве не помнишь, как нас пресса пару лет назад полоскала, во всех газетах только и делали, что огоньковских грязью поливали. – Я же понимаю, все это под заказ делалось, за деньги. Так что этим продажным я не верю. – И тут же, видимо, загоревшись новой идеей, предложил, – а может, ты поедешь? А что, оформишь визу и поедешь. У тебя звание заслуженного есть, тебе не откажут. Встретишься там с адвокатом, узнаешь подробности, потом статью напишешь.

– Вить, я конечно могу поехать, встретиться с адвокатом. Но ты смеешься, что ли, какой из меня писатель? Я ведь сроду кроме детских сказок и песенок ничего не писал…

– Вот видишь, писал же всетаки, – перебил он меня. Мужик ты грамотный, сумеешь свои мысли изложить. Поезжай. Наша фирма – международная, оформим тебе командировку честь по чести, все по закону.

*

С визой проблем действительно не возникло, и уже через несколько дней я прилетел в маленькую, до блеска вылизанную страну, где по утрам даже тротуары моют специальным шампунем. Эта страна издавна кичилась своим неизменным нейтралитетом и надежностью банков. Банки были настолько надежны, что даже гитлеровцы во время Второй мировой войны сдавали сюда на хранение награбленное по всей Европе золото. Не гнушались они и зубными коронками. В каждом концлагере, как теперь известно, были свои дантисты. Перед тем, как отправить очередную «порцию» евреев в газовую камеру, их осматривали дантисты, в неизменно накрахмаленных белых халатах. Аккуратно, чтобы не повредить, удаляли золотые коронки – евреям они теперь были ни к чему, так не пропадать же добру. В нейтральной стране на коронки смотрели просто, как на золотой лом, и чтобы впоследствии не произошло путаницы с золотыми слитками и ювелирными изделиями, вносили в отдельную графу.

Много лет спустя уборщик одного из банков наводил порядок в архивном помещении. Стал шуровать шваброй под стеллажом, задел пухлую картонную папку. Папка развалилась, оттуда вывалились пожелтевшие разграфленные листочки. Уборщик испугался, что его накажут за такую небрежность, стал запихивать листки обратно, из любопытства всетаки взглянул на содержание. Понял, что это за опись. Он не ужаснулся, но сразу решил, что держит в руках либо клад, либо невероятной взрывной силы бомбу – компромат. И то, и другое можно выгодно продать. Справедливо решив, что если папка столько лет пылилась в углу без надобности, то ее и еще пару дней никто не хватится. Припрятал папочку, поутру сел на велосипед и поехал в соседнюю страну.

Пришел в редакцию местной газеты, положил папку на стол редактору. Редактор полистал, наводящих вопросов не задавал, достал чековую книжку, аккуратным почерком вписал туда цифру с несколькими нулями. Сумма оказалась намного ниже, чем уборщик рассчитывал. Но поскольку затрат у него не было никаких, даже на бензин не пришлось тратиться, удовлетворился.

На следующий день вышла статья. Ее заметили, возмутились только в еврейском государстве Израиль. Европа предпочла промолчать. Восстановленный после бомбежек, снова сытый и довольный своей жизнью Старый Свет предпочел сделать вид, что ничего не произошло – об ужасах войны здесь стараются вспоминать пореже. Охранник героем не стал. Из банка его уволили.

*

…И вот теперь я пил дивный кофе с адвокатом в кафе напротив мрачного здания старинной тюрьмы Дилон, куда был заключен российский гражданин Михеев. Довольно молодой кучерявый адвокат Рольф Зигнер, хотя и с ужасающим акцентом, но все же сносно говорил порусски. Узнал я от него немногое. В тощеньком кляссере, который он достал из объемистого портфеля «пилот» (с такими ходят адвокаты всего мира) документов было немного. Я только и понял из многословного, но довольно бессодержательного рассказа защитника, что обвинения его подзащитному пока не предъявлено.

– Но раз нет обвинения – не должно быть и тюремного заключения. Не так ли? – спросил его.

– Не совсем так, – ответил Рольф и добавил напыщенно: – Высшее проявление нашей демократии – суд присяжных. Следствие же довольно авторитарно. Вполне возможно, что за неимением доказательств господина Михеева отпустят. Но могут и продлить срок нахождения в тюрьме, чтобы следствие получило возможность найти доказательства его вины.

– Хорошенькое дело! – возмутился я. – Эдак любого человека можно упечь за решетку, а потом годами ковыряться, выясняя, что он в детстве не там дорогу перешел.

Адвокат лишь пожал плечами и тут же перевел разговор на другую тему, посетовав, что странно ведет себя российский МИД. Дескать, арестован гражданин страны, а вроде никому и дела до этого нет. Не летят гневные депеши, не заявляются ноты протеста, не приводятся в боевую готовность ракеты и самолеты.

– Попробуй арестуй какогонибудь америкашку, Штаты тут же такую бучу поднимут, вплоть до введения Шестого американского флота, – возмущался Зигнер.

– Какой флот, о чем вы тут толкуете, – не совсем вежливо перебил его. – У нас и «Аврора» не пукнет.

Потом адвокат снова открыл свой «пилот» и протянул мне тоненькую брошюрку, на серой обложке которой было порусски написано название – «Инструкция пребывания заключенных в тюрьме Дилон».

– Прихватил специально для вас, – пояснил Рольф, опасливо посмотрел по сторонам, произнес шепотом, – нарушил инструкцию. Почитайте, довольно любопытно. Условия здесь вполне приличные.

Рольф вызвался подвезти меня в город, показал центральную пешеходную улицу, знаменитое озеро, где туристы кормили кусками булок лебедей. В местных утренних газетах появилась наша фотография – снимок сделали со спины. Подпись гласила: «Две тени бродят по нашему городу. Это тени русской мафии». От дальнейших встреч со мной адвокат отказался.

Пролистав в гостинице инструкцию, я узнал, как в этом пенитенциарном заведении можно пользоваться телефоном и телевизором, когда обедать и когда гулять, где общаться со священником и молиться, стирать и заниматься спортом, что именно дозволено покупать в бакалейной лавке, а также много других полезных сведений, глаза бы мои их не видели! Этот хренов адвокат, видимо, специально приволок инструкцию, хвастливо пытаясь показать, какие в его распрекрасной стране с совершенной демократией расчудесные тюрьмы. Можно подумать, клетка перестает быть клеткой, если решетки в ней золотые. Больше мне здесь делать было нечего, я вернулся домой.

Чуть не с порога засел писать статью. Через несколько часов завершил творчество. Перечитал. Получилось гневно, но, может быть, излишне эмоционально. Я не профессионал все же.

*

Ни одна газета опубликовать статью не согласилась. В редакциях на меня смотрели так, будто я принес им гранату и предложил редактору собственноручно выдернуть чеку. И тут я вспомнил про своего одноклассника Борю Беломорского. Этот юный вундеркинд был гордостью нашей школы – одинаково блестяще знал математику и литературу, писал стихи, вел общественную работу. У Бори была круглая, с остреньким подбородком физиономия, живые карие глазки, внешне он чемто напоминал забавного котенка. Мы прозвали его Мурзиком. Он обижался, но не очень. После школы поступил на факультет журналистики, потом работал в крупной газете. Его называли «золотое перо», я даже както раз обмывал с ним его лауреатскую премию. Человек незаурядный во всем, он продолжал поражать – непосредственно после получения звания лауреата престижной журналистской премии, эмигрировал в Америку, устроился на работу в «Русскую газету». Несколько раз прилетал в Москву, во время его приездов мы встречались. Памятуя старую школьную дружбу, позвонил в Америку. Едва успел произнести «привет, Мурзик», как он рассмеялся:

– Ах, ты старый гад! Помнишь. Здесьто меня никто так не называет. В детстве обижался, а теперь даже приятно услышать. Ну, чего звонишь, не о здоровье же моем справиться решил… Выслушав меня, заявил, не раздумывая:

– Тема интересная, здесь об этом много пишут, но только в одном смысле – мафия, и все такое. Понимаешь, после того как распался Советский Союз, американским конгрессменам нечем стало запугивать налогоплательщика. А это плохо, кое у кого уплывают денежки из кармана, на страхе можно совсем неплохо заработать. Вот и придумали новую угрозу – русскую мафию. Упрятали за решетку Славу Степанькова – Китайца. А теперь вот Европа американцам, а может, наоборот – Америка Европе, еще один подарок преподнесла – твой Михей…

– Не «твой», а наш, ты тоже в Огонькове жил – перебил его.

– Ну, наш, наш, чего ты заводишься, – легко согласился Борис. – Я же и тебято на два года постарше, а эти ребята и вовсе мальцами были. Сережку почти и не помню, а вспомню – не узнаю. Фотографии в газетах смотрел – вообще незнакомое лицо, да, видно, еще и специалисты постарались изобразить злодея. Ладно, присылай свое творение.

Статья в американской газете вышла, у нас в России она вызвала настоящую бурю. Позабыв про имя и фамилию, Сергея теперь иначе как «Михей» журналюги не называли. Самобичевание всегда было нашим любимым народным занятием. Теперь с мазохистским удовольствием писали, что раз российские спецслужбы с Михеем справиться не смогли, то вот Европа нам покажет, как надо с мафией бороться. Мне тоже досталось. Обвиняли меня в продажности, в том, что я заступаюсь за друга (можно подумать, комуто взбредет в голову заступаться за врага), а одна газета даже назвала меня «песенником братвы».

*

Месяц шел за месяцем, осень сменили зима, весна, лето – Сергей все томился в тюрьме. Виктора в те дни было не узнать. Он осунулся, похудел и даже начал курить, чего, воспитанный спортом, никогда себе не позволял. Казалось, он даже спать не ложился. День и ночь созванивался с адвокатами, по их настоянию раздобывал какието справки, пересылал финансовые документы о коммерческой деятельности фирмы Михеева. Одним словом, старался сделать все, что только было в его силах. Они ведь с самого детства были не разлей вода. Это им как будто по наследству передалось – еще будущие родители Сереги и Витька учились в школе, вроде и дедушки с бабушками были родом из одной деревни, а ктото даже породнился. Во всяком случае у нас многие считали, что Михеевы и Аверьяновы не просто друзья, а родственники. Так это или нет, доподлинно не знаю. Знаю только, что и родной брат не смог бы сделать больше, чем делал Виктор в те дни.

Прошло два года. Наконец назначили дату суда. Виктору в визе очередной раз отказали.

– Поезжай, – попросил он меня. – Хоть будет кому рассказать, что там происходит. Только звони каждый день. Слышишь, каждый день!

*

Дворец правосудия размещался в солидном, устрашающего вида каменном здании. Он был оцеплен густым частоколом полицейских. Вооруженные автоматами «гоблины» заняли все лестничные пролеты, над дворцом барражировал полицейский вертолет. Довольно просторный зал желающие посмотреть, как будут судить главаря русской мафии, заполнили до отказа. Хорошо, догадался приехать пораньше. После того как все уселись, тех, кому не хватило места, бесцеремонно выпроводили – стоять было запрещено.

Процедура начала была необычной и оттого любопытной. На возвышении установили лототрон. Барабан вращался, из него по желобку покатились пронумерованные шары – так жребием определили двенадцать присяжных – шесть основных и столько же запасных. Запасные на случай, если ктото из основных заболеет.

Вывели Сергея. За прошедшие два года он похудел, но не очень изменился. Выглядел сосредоточенно. Да и как иначе может выглядеть человек, когда решается его судьба. За спиной подсудимого разместились адвокаты, переводчики. Сначала переводила худая пожилая дама, которую я для себя окрестил Бабой Ягой. Русский язык ее был, мягко говоря, далек от совершенства, сильный акцент мешал сосредоточиться. Над каждым словом думала бесконечно долго. Когда Сергей, подавая реплику, заметил, что высказанные им на следствии аргументы можно уподобить гласу вопиющего в пустыне, мадам снова надолго задумалась, потом перевела: «Господин Михеев сравнивает себя с человеком, кричащим на песке, – и добавила: – русский фольклор». Сергей пошептался с адвокатами, те обратились к судье с ходатайством, и переводить стал немолодой уже полный господин с аккуратно подстриженной бородкой клинышком. Звали его Онри Ханин. Его русский язык был великолепен, отличался изысканной старомодностью.

Вечером я столкнулся с ним в вестибюле гостиницы. Он солидно шествовал в сопровождении яркой внешности дамы.

– Мы с женой идем ужинать. Здесь, за углом, есть симпатичный ресторанчик, – обратился Ханин ко мне. – Не желаете составить нам компанию?

Я проголодался, но еще и очень хотел познакомиться с переводчиком поближе, узнать то, что днем толком не смог расслышать, или попросту не понял. Мой французский оставлял желать лучшего. Впрочем, так же, как английский, немецкий и прочие иностранные языки, включая наречие племени МумбуЮмбу.

Онри протянул мне руку для знакомства, представил себя и супругу:

– Андрей, а мою любимую половину можете называть Ирэн. Она неплохо понимает русский язык, так что не стесняйтесь.

Что он имел в виду? Вечер прошел непринужденно и с большой для меня пользой. Поняв, что я ни бумбум во французском, Андрей предложил мне помощь Ирэн в качестве переводчицы. Ей, мол, будет полезно попрактиковаться в русском языке, да и для меня польза очевидная. Я и не думал отказываться, поблагодарил этих обаятельных людей настолько горячо, насколько еще мог быть искренним.

*

Андрей Ханин происходил из старинного дворянского русского рода. Предки его жили в России, бабушка даже состояла фрейлиной при дворе Ее высочества императрицы. Дед был товарищем министра Российской империи. Когда другие товарищи, в октябре семнадцатого, лишили его и ему подобных дворянских титулов, денег и особняков, дед заделался простым парижским таксистом. Благо французскому языку дворянских сынков учили с детства. Но говорить на французском дома, в Париже, бабка, женщина властная, запрещала категорически. Юный Андрюша подчинялся этому правилу так же беспрекословно, как и все остальные.

Бабуля его обожала. Оскорбилась неподдельно лишь однажды. Когда услышала от внука «новый русский сленг». Слова были незнакомые, но звучали энергично. Графиня Ханина в дворянском собрании попросила юного отпрыска княгини Нарышкиной разъяснить ей значение непонятных слов. Несколько дней после этого Андрей старался бабуле на глаза не попадаться.

Андрей стал инженером, примерным прихожанином русской православной церкви. Отправляясь в большевистскую Россию накануне московской Олимпиады, прихватил в подарок братьям и сестрам по вере красочное издание Библии, религиозные журналы. Батюшка принял от доброго христианина дар, поблагодарил елейным голосом, потом позвонил куда следовало.

Во внутренней тюрьме КГБ на Лубянке француза не обижали, ласково уговаривали признаться в шпионаже против СССР. Следователь охотно брал у него доллары, делал покупки в «Березке». Был при этом относительно честен. С каждого приобретенного блока сигарет «Мальборо» выделял «шпиону» пачку, при этом прикладывал указательный палец к губам. Перед самым началом Олимпийских игр Ханина, как проявление доброй воли, обменяли на проштрафившегося во Франции советского дипломата. Он то ли шпионил в чьюто пользу, то ли наоборот – не хотел шпионить. Андрей вернулся домой, где от пролитых по его горькой судьбе слез можно было ведро наполнить.

В самолете, по дороге в Африку, где он любил гонять на машине, Андрей познакомился с красивой стюардессой. Они поженились. Ханин переехал в маленькую нейтральную страну, где у жены был домик. Успешно занимался бизнесом. Попрежнему любил родную Францию и тосковал по далекой и непонятной России. Предложение знакомого адвоката, дальнего родственника жены, поработать переводчиком на процессе русского Михеева принял с удовольствием.

Познакомившись с Сергеем, ни минуты не сомневался в его невиновности. По отношению к тюремщикам и вообще всем представителям юстиции, теперь употреблял исключительно те самые русские слова, которые категорически запрещала произносить в их доме его бабка. Знал он таких слов немного, но произносил смачно, неопределенный артикль «бля» использовал для связки слов весьма умело и постоянно.

*

На судебные заседания мы теперь отправлялись вместе. Ехали загодя. В коридоре Дворца правосудия Андрей выпивал крепкий кофе, Ирэн – горячий шоколад. Однажды толкнул меня в бок, чуть не выронив при этом картонный стаканчик с любимым напитком:

– Смотри, смотри, это же генеральный прокурор, та самая ДельКарла, собственной персоной. Интересно, что она здесь делает?

Сухопарая, в наглухо застегнутом густоболотного цвета платье ДельКарла рубящим солдатским шагом подошла к автомату, наполнила стакан, потом отошла чуть в сторону, к стене, невозмутимо потягивая кофе. Движения ее были размеренны, даже чуть замедленны. Похоже, она никуда не торопилась или чегото ожидала. Понятное дело, дождалась – «железную леди», как она сама любила себя называть, заметили не мы одни. В вестибюле было полно журналистов – на процессе Михеева аккредитовалась пишущая и снимающая братия, помоему, чуть ли не всего мира. Генпрокуроршу тотчас взяли в плотное кольцо, посыпались вопросы.

– Господа журналисты, идет суд, и я не имею права комментировать процесс, – заявила она твердо своим каркающим голосом, не двинувшись при этом с места. – Могу сказать только одно – Михеев преступник. Полагаю, что он получит не менее восьми лет тюрьмы. Это вопрос даже не столько уголовный, сколько политический, и мы докажем всему миру, что в состоянии не просто бороться с русской мафией, но примерно наказывать ее главарей.

Произнеся эту тираду и сочтя свою миссию выполненной, она метко швырнула картонный стакан в урну и так стремительно шмыгнула в незаметную дверь, возле которой, оказывается, стояла, что никто и ахнуть не успел.

Не только мы, случайные очевидцы, но даже все повидавшие судебные репортеры были поражены выходящей за все рамки дозволенного речью прокурора. По сути дела, она не только обвиняла человека, чья вина не была доказана, но и фактически навязывала свое решение суду. По крайней мере, пыталась навязать. Так, во всяком случае, это все и расценили.

– Ну, теперь жди скандала. Журналисты эту неслыханную выходку Карле не спустят. Вечером надо будет непременно купить свежих газет, – потирал руки Андрей Ханин.

Я согласно кивнул. По дороге в гостиницу мы накупили всех вечерних газет, с утра пораньше – утренних. О вчерашней выходке прокурора не было ни слова. Газеты попрежнему пестрели заголовками о «главаре русской мафии», справедливый суд над которым сейчас вершится. Почти в каждой из газет красовалась на видном месте фотография – Сергей, сидя в машине, читает газету. Что криминального было в том, что Михеев читает газету, я так и не понял.

*

Процесс длился две недели. День ото дня все яростнее были нападки гособвинителя – прокурора, чья фамилия с французского на русский переводилась как «крючок». Сергей оставался невозмутим. Его уголовное дело, выставленное на длинном столе, едва уместилось в семидесят два тома. Не оставалось ни малейших сомнений, что каждую из страниц этого многотомного дела он помнит не просто дословно, но и всеми многочисленными нюансами. Не могу сказать, что адвокаты были здесь лишними, свою работу они выполняли, насколько мне, далекому от юриспруденции человеку, сдается – довольно профессионально. Они просто отступили на второй план. А главным адвокатом на этом процессе двадцатого века, как его потом назовут, был сам Сергей Михеев.

Наступил день оглашения вердикта. Город был завален листовками, взывающими к расправе над Михеевым. Фотографии Сергея красовались во всех витринах. Начало заседания было коротким. Присяжные удалились в совещательную комнату, так это, кажется, называется.

Было холодно и ветрено, сыпал мелкий колючий, редкий для здешних мест снежок. Андрей с Ирэн умчались в гостиницу, я кружил по окрестным улочкам, боясь уходить далеко, чтобы не пропустить главного. Окончательно продрогнув, зашел в кафе. Журналисты пробавлялись по случаю гнилой погоды глинтвейном. Я примелькался за эти две недели. Западники кивали мне приветливо, приехавшие на процесс земляки отворачивались. Видно, опасались скомпрометировать себя общением с «песенником братвы».

Зазвонил телефон. Виктор не своим голосом кричал невнятное. Коекак разобравшись, я понял, что по телевидению в Москве только что передали: Михеев осужден на восемь лет тюремного заключения. С трудом сумел его убедить, что это очередная провокация, ничего общего не имеющая с действительностью, – приговор еще не объявляли…

Прошло одиннадцать томительных часов, когда в окно я увидел, как из соседнего кафе, на ходу напяливая на себя черные мантии, пулей вылетели адвокаты. Стремглав устремился за ними.

В самом начале процесса президент суда, седовласая строгая женщина, перечислила подсудимому, по пунктам, предъявляемые ему обвинения. Пунктов было шесть. Перед тем, как огласить вердикт, судья шесть раз обратилась к присяжным с вопросом: «Виновен?». Шесть раз в зале прозвучало: «Не виновен». Старшина присяжных высказался в таком примерно духе:

«Мы здесь целых две недели слушали страшную сказку про мирового злодея. Прокурор так красочно описывал его преступления, что мы уже готовы были поверить, что Михеев даже детей ест. Но сказки хороши дома, у камина. А здесь, в суде, нужны доказательства и документы. За две недели мы не услышали ни одного доказательства вины месье Михеева и не увидели ни единого документа. Именно поэтому наш вывод единодушен – не виновен».

На следующий день я улетал в Москву. Уже пристегнувшись, увидел в дверном проеме самолета Сергея. На мои восторженные вопли выглянули из кабины даже пилоты. После целого ряда интриг со стюардессой нам удалось совершить многосложный обмен с другими пассажирами и мы наконец устроились рядом друг с другом. Я подозвал стюардессу – по сей день помню, звали ее Рита. Предложил Сергею отметить его освобождение. Он отказался:

– Неизвестно, что в Москве меня ждет, не исключаю любого рода провокации. Так что надо быть готовым.

– Тогда уж позволь мне самому выпить за твою свободу, – несколько церемонно заявил я ему.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом и, лукаво улыбнувшись, не менее церемонно ответил:

– В таком случае позволь тебе этого не позволить, – и взял с тележки стюардессы бокал.

Полет показался нам коротким, время пролетело стремительнее, чем скорость, которую способен развить аэробус.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Еще в те времена, когда «Ручеек у камина» едваедва открылся, сарафанное радио мгновенно разнесло по всей театральнокиношной Москве: «Юдин заделался ресторатором, у него теперь свой кабак». Доходили до меня слухи, что появилось устойчивое злословие: нашел наконец заслуженный артист свое амплуа.

В те годы рестораны, принадлежащие известным артистам, уже не были редкостью. Но это были помпезные, хорошо разрекламированные, прежде всего громким имиджем своих владельцев, заведения. Побывать в таких считалось престижным. Здесь можно было встретить множество известных людей – политиков, артистов, спортсменов, олигархов и потом долго с упоением врать: «Сидел тут вчера вечером в одном кабаке с этим самым Пупкиным, ну вы знаете. До чего нудный мужик, надоел просто за целый вечер. И баба какаято у него противная, нацепила на себя бриллиантов, что игрушек на елку. Пропащий, в общем, вечер, и уйти было невозможно, вцепился в меня как клещ…»

Но уж ято знаменитостью не был, это точно, меня и в лицо теперь мало кто узнавал. А вот поди ж ты, стоило открыть ресторан, и имя вспомнили, и даже звание. Я даже не ожидал, что у меня в Москве такое количество друзей, приятелей, знакомых. Когда я еще толком не мог запомнить номер телефона нашего ресторана, они уже вовсю по нему звонили, договаривались о встрече, заказывали столик. День ото дня их становилось все больше, это стало напоминать набеги вражеских орд. Набеги происходили примерно по одному и тому же сценарию. В ресторан, словно преодолев наконец сложное препятствие, врывалась шумная компания. Эпатируя публику своим поведением и нарядами, они цепкими взглядами отыскивали меня и с криками: «Привет, старик, сколько лет, сколько зим!», начинали тискать меня так, будто желали переломать мне все ребра. По их бурным восклицаниям у окружающих должно было сложиться впечатление, что я упорно и изощренно много лет скрывался от этих добрых людей, и вот они, денно и нощно по мне тоскующие, все же отшельника отыскали, в связи с чем жизнь их отныне станет радостной, счастливой, творчески наполненной и осмысленной.

Затем, все так же шумно, с шутками и прибаутками, рассаживались поудобнее за столом, требуя, чтобы я непременно находился в центре. А когда официант подавал меню, ктото неизменно небрежно отмахивался:

– Смеетесь, что ли? Что же, хозяин в собственном заведении не знает, чем друзей угощать? Давай, Игорек, командуй, мы тебе доверяем.

Доверяли безраздельно – и выбор блюд, и оплату шумной и веселой вечеринки, во время которой я узнавал обо всех новостях «нашего цеха»: кто какую роль получил, кто вдрызг разругался с режиссером, кто женился, кто развелся, спился или получил звание народного. Моими делами, как правило, «друзья» не интересовались, бегло замечая, что у меня и так все в порядке, это видно.

На одной из таких вечеринок отлучился изза стола один актер, достаточно популярный. По дороге в туалет заглянул из любопытства в японский зал. Извлек из кармана красный жирный фломастер. Посреди свежеокрашенной, нежнобежевого цвета стены размашисто, чуть не на полметра, изобразил свой автограф. Когда я позже увидел это художество, то чуть не задохнулся от ярости. На ремонт японского зала мы вбухали кучу денег. Потом успокоился. С тех пор, когда к нам заглядывали известные люди, мы бережно брали их под локоток, провожали в японский зал и просили расписаться на стене. Стена стала нашей гордостью и, так сказать, фирменным отличием…

Поначалу я все принимал за чистую монету – ну, соскучились по мне, незаменимому в их компании, приятели, узнали, где я, вот и примчались пообщаться. Что плохого, что я за них заплатил? Зато как весело было, как много нового узнал, окунулся снова в тот самый мир, по которому неизменно скучал. Правда, когда они, шумные, веселые и хмельные, уходили, меня охватывала такая тоска, хоть волком вой. Незаживающая рана собственной никчемности снова начинала саднить, не давала уснуть. Я, теперь уже с ностальгическим умилением, вспоминал тот маленький провинциальный театр, в котором служил, киносъемки, премьеру фильма, банкет по поводу присвоения звания и еще множество деталей из прежней своей актерской жизни.

Шумных актеров в ресторане сменяли солидные режиссеры. Тут уже сценарий был совершенно иным. Известный, или неизвестный, большого значения не имело, мэтр заплывал в вестибюль солидно. Его, как правило, сопровождала молоденькая ассистентка. Если мы, хотя бы шапочно, были раньше знакомы, процесс упрощался. Если же нет, мэтр протягивал визитку, скромно, но с деталями повествовал о своих режиссерских шедеврах, чаще всего звучали названия сериалов – мне они ни о чем не говорили, но официанты, непременно «греющие уши», от этих названий делали круглые глаза. Потом подавался ужин. Мэтр, процедив несколько дежурных комплиментов нашей кухне, переходил к делу. Дело всегда было одним и тем же. Снимается очередной сериал. Разумеется, шедевр и, разумеется, его уже закупил Первый канал телевидения с дальнейшим показом на международном фестивале. Так вот, несколько эпизодов будут сниматься в ресторане. Мэтр не считает нужным арендовать зал у какогото безвестного эксплуататора. Лучше сделать рекламу своему братуактеру, поэтому он готов снизойти до съемок в нашем заведении.

Если съемки предстоящей мелодрамы моих опасений не вызывали, то криминальных сериалов я боялся как огня. В них бандиты непременно выясняли свои отношения в кабаке, круша не только челюсти друг другу, но заодно – и мебель, и посуду. Чем больше грохота и звона, тем лучше, правдоподобнее, как высказался один режиссер, не поясняя при этом, за чей счет потом будут отнесены убытки ресторана. Со своих творческих высот его такие мелочи не должны были интересовать.

Съемки, на которые я давал согласие, были для нас чрезвычайно обременительны. С утра приезжали машины с оборудованием. Долго выставлялся свет, утомительно шла постановка каждой отдельной сцены, требовались множественные дубли. Одним словом, шла та самая рутинная работа, без которой не обходится ни один фильм. Понятно, что ресторан в такие дни был закрыт. В перерывах между съемками официанты разносили актерам, режиссерам, операторам и иному киношному люду чай, кофе, бутерброды. Плели свои собственные мелкие интриги, за обещание снять в эпизоде могли из бара втихаря принести коечто и покрепче кофе, а бутербродик персонально соорудить не с сырком, а с красной икорочкой или с рыбкой.

Честно признаюсь, что режиссерские визиты меня поначалу даже смущали. Мне казалось, что аристократы кино смотрят на меня самого чуть ли не как на обслугу. Потом убедился, что они, хотя и врут отчаянно, разговаривают с подчеркнутым уважением, некоторые даже заискивали передо мной. Коекто даже интересовался вскользь, не заинтересует ли меня самого та или иная роль. Но я не настолько толстокож, чтобы не понимать – за этими предложениями не было ничего существенного. Как говорится, где ничего не положено, там нечего взять.

*

Прочистил мне мозги мой старый друг Алик Шумский. Явился он поздним зимним вечером. Сбросил на руки подоспевшему гардеробщику совершенно роскошную шубу и, не дожидаясь номерка, прошествовал в зал. Александр был один, без всяких там «ассистенток», хотя о его романах уже ходили легенды и знали о них не только его близкие, но и вся необъятная наша страна – желтые газеты и охочие до «клубнички» телеканалы своим назойливым вниманием Александра не обделяли.

Много лет мы не виделись. Я был неизвестно за что на Алика обижен. Хотя почему «неизвестно», очень даже известно. После фильма «Граница на замке» он не пригласил меня ни разу, даже на самую малюсенькую роль. А я, в свою очередь, когда обивал пороги киностудий, ни разу к нему не обратился, гордость, видите ли, мешала. Полагал, что меня, гениального, он сам должен разыскивать и умолять, чтобы украсил своим искусством его картины. А потом… Не хочу вспоминать, что было потом. Было и было, быльем поросло.

Мы разместились в маленьком уютном японском зале, за плотной ширмой с иероглифами.

– Эти каракули чтото значат или так, от балды накарябали? – спросил Шумский.

Всето ему надо знать! Несколько хвастливо пояснил, что иероглифы нам изобразил сын нашей директрисы, студент МГИМО, они означают пожелание приятного аппетита. Думал я в тот момент о том, что вот сейчас я ему все выскажу. Режиссер, похоже, пропустил мои объяснения мимо ушей. Отхлебнув из миниатюрной фарфоровой чашечки жасминного чаю, проницательный Алик спросил:

– Будем старые болячки ковырять, или поговорим?

– А чего ты, собственно, приперся, – ощетинившись, грубо спросил я.

Грубость и бестактность Алик проигнорировал, ответил просто, обескураживающе:

– Соскучился.

Мой запал мгновенно улетучился:

– Ладно, поговорим.

– Ольгу видишь, со Славиком встречаешься? – все же ковырнул он одну старую, незаживающую ранку.

– Со Славиком встречаюсь редко, Ольгу вижу постоянно – по телевизору.

– Да, твоя бывшая идет в гору, хотя выше, кажется, уже некуда, – согласился он. – У нас фильмов столько не снимается, сколько она ролей сыграла, да и телевидение ее жалует. Ну да ладно, хватит об этом.

Это был дивный вечер. Вроде, мы и говорили ни о чем, о пустяках, а вот осталось у меня ощущение чегото очень хорошего, приятного и доброго. Похоже, и Алик чувствовал себя так же. Только однажды он стал прежним ироничным Шумским, когда услышал от меня о частых визитах киношников.

– Я смолоду завидовал твоей эрудиции, но ты, видать, слишком много книг прочитал. Била тебя жизнь, лупила – и по голове, и по ребрам, а ты все такой же идеалист. Попрежнему в людях не разбираешься. Неужели ты не понимаешь, что эти халявщики тебя элементарно используют. Кино они у тебя снимают, – презрительно хмыкнул он. – Ты знаешь, сколько мне приходится платить за аренду ресторана, если я провожу там съемки? А ты все одно талдычишь: коллеги, братство, взаимопомощь. Да они тебя попросту раздевают. Гони ты их в шею. Ну дадут дурацкое название твоего ресторана в титрах, да еще и бегущей строкой, да так быстро и таким шрифтом, что и самый глазастый не разглядит. Сильная реклама, ничего не скажешь!

Потом меня отвлек администратор. У нас очередное ЧП. День был предпраздничный. Явилась компания вполне респектабельных молодых мужчин, все с дамами. Хорошо закусили, еще лучше – выпили. Разгоряченные, пошли танцевать. Мужикам стало жарко. Они сняли пиджаки, аккуратно развесили на спинках стульев. У каждого обнаружилась наплечная кобура с торчащей рукояткой пистолета. Оружие выглядело явно не бутафорским и даже не травматическим. Наиболее осторожные и предусмотрительные гости от греха подальше стали спешно расплачиваться и покидать ресторан.

Узнав об этом, Шумский пошел вместе со мной – полюбопытствовать на необычное зрелище.

– Слушай, помоему, я знаю вон того, чернявого, – Александр кивнул на парня, танцующего в самом центре.

Через минуту они уже обнимались. Потом вернулись к своему столу, надели пиджаки. Алик ненадолго возле них задержался, чтото говорил, и ему дружно захлопали. Чернявый стоял, приобняв режиссера за плечи. Когда мы снова остались вдвоем, мой гость пояснил, что это ребята из уголовного розыска. Они работают совсем в другом районе, сюда забрели случайно, хотели подальше убраться, чтобы на глаза начальству не попасться.

– А что ты им сказал?

– Да ничего особенного. Просто напомнил, что с оружием нельзя в общественных местах появляться, а здесь видеонаблюдение, как бы чего не вышло. Они меня еще и поблагодарили за заботу.

– Нет у меня никакого видеонаблюдения, только собираюсь установить.

– Онито об этом не знают, – резонно возразил Алик.

Уже в вестибюле, когда швейцар помог ему облачиться в роскошную шубу, Шумский неожиданно задал мне вопрос, который поразил меня самой своей сутью.

– Игорь, ты счастлив? – спросил он.

Я проводил его до машины и только тогда ответил:

– Я спокоен.

– Ну да, ну да, – пробормотал мой давний товарищ, и процитировал известное: – «на свете счастья нет, но есть покой и воля».

Когда я вернулся в ресторан, ко мне подошел обслуживавший нас официант.

– Игорь Аркадьевич, ваш гость под тарелкой пять тысяч рублей оставил, а у вас счет – с гулькин нос, вы ж ничего не ели…

– Оплати счет, возьми себе чаевые, только без фанатизма, остальное отдай администратору, пусть на приход поставит.

*

После этого я стал избегать встреч со своими бывшими коллегами – под всякими благовидными, а иногда и не очень, предлогами. И вообще, взял себе за правило с гостями за столом больше не сидеть. Исключение сделал лишь однажды, для родной сестры. Светка давно хотела посмотреть на мои «владения», дождалась, когда из очередного рейса вернется муждальнобойщик, вместе они и заявились. Без предупреждения, благо я на месте оказался. Гена, огромный детина, внешностью напоминал Ивана Поддубного, сходство усиливали лихо закрученные усы, да могучий раскатистый бас. По имени я к нему обращался редко, предпочитал называть «Поддубный». Когда он смеялся, у нас дома позвякивали фужеры в серванте. Нрава он был доброго, сестру мою и детей любил.

Когда он просил у наших родителей благословения, то пообещал им, что каждое утро будет выносить Светку к завтраку на руках. Мы значения этому не придали, ну волнуется парень, брякнул сгоряча. Но Гена слово сдержал. В те редкие между дальними рейсами дни, что он бывал дома, неизменно утром появлялся на крохотной кухоньке, держа на руках Светку. Если дети к этому времени уже не спали, умудрялся взгромоздить на себя и всех троих тоже. Моих стариков это забавляло и умиляло, они взяли за правило приветствовать появление «Поддубного» на кухне с семейством на руках, аплодируя стоя. Как в цирке.

Опасливо покосившись на скрипнувший под его грузным телом стул, Гена с достоинством приял от администратора ресторана меню, стал перелистывать страницы, приговаривая, со своим шоферским юмором:

– Ну, ну, посмотрим, чем ты тут людей травишь.

На отсутствие аппетита он никогда не жаловался. Заказал столько, что тарелки на столе, даже в два этажа, едва разместились.

В тот день у меня было скверное настроение, уже и не припомню отчего, да и не важно. Гена истолковал мою угрюмость посвоему:

– Не бзди, родственник, не разорим тебя. «Бабки» имеются, причем в разной валюте, только скажи, какие хочешь.

Но тут во мне взыграло ретивое. Еще не хватало, чтобы я с родной сестры деньги брал, сам в состоянии оплатить ужин. Мой категорический отказ «Поддубный» воспринял с достоинством, понимающе кивнул. Одарил официантов невиданной щедрости чаевыми.

*

…Сегодня у меня день рождения. Эту дату давно не афиширую. Свой отказ праздновать объясняю так: «Какойто неумный триста лет назад придумал отмечать процесс старения за столом, а мы все и рады стараться. Ничего хорошего в этом не вижу. В основном говорят о несуществующих добродетелях, просто какието поминки при живом человеке». Понимаю, что в моих рассуждениях много, мягко говоря, спорного, но упрямо стою на своем.

Вот и в этот день никого я не звал и никого не ждал. День как день. Ну, может быть, ктото вспомнит, позвонит. Родители, сестра, это понятно. А кому еще? Разве что Славик, если не забудет, или Ольга, что маловероятно, а вернее – невероятно, она меня с рождением уже несколько лет как забывает поздравить, хотя я ей поздравления шлю с постоянством идиота…

Когда стоял под душем, отчегото вспомнил Роберта Локампа, героя «Трех товарищей» Ремарка. Тот в день своего рождения с грустью заполнял листок с перечнем жизненных удач и поражений. Понимая, что собираюсь сделать глупость, да еще и с сентиментальным налетом, выбрался из душа, коекак промокнул себя полотенцем и уселся перед чистым листом бумаги. Разделил его вертикальной чертой на две части. Начал в левой колонке, надолго задумываясь перед каждой строчкой, перечислять достижения: золотая школьная медаль, училище, роль в кино, звание заслуженного артиста, открытие ресторана. Больше ничего припомнить не смог. Правая сторона листа заполнялась куда более стремительно. Места на странице не хватило, переворачивать ее другой стороной не было смысла. Так же, как и Локамп в книге, скомкал бумагу, швырнул в мусорную корзину – на кой ляд я затеял эту глупую историю. Только настроение себе испортил.

Я так хотел думать, про испорченное настроение, несостоявшуюся свою жизнь. В связи с чем не позорной будет выглядеть жалость к себе, любимому и неповторимому. На самом же деле, вопреки только что составленному списку жизненных неудач и невзгод, настроение было расчудесным, я просто кожей ощущал, что ждет меня, как говорят цыганки, гадающие на улицах, «нечаянная радость». Откуда только ей взяться?

В ресторан не пошел. Решил начать день с культурного досуга – отправился в ближайший новомодный кинотеатр, где возле каждого кресла установлены столики, а сами кресла такие, что я не представляю, как, сидя в таких, можно кино смотреть – немедленно в сон клонит. Ну да ладно, зато обстановка культурная, публика солидная. Забулдыг, что на задних рядах в обычных киношках портвейн распивают, здесь не бывает – билеты стоят столько, что на эти деньги забулдыга полдня квасить будет. Расположился перед сеансом в буфете. Взял сотку коньяка, салатик. Повторил. Не салатик. О чемто задумался, кажется, задремал. Потом встрепенулся, пошел в зал. Выяснилось, что фильм уже заканчивается. Судя по заключительным кадрам, я ничего не потерял.

День прошел обычно. Несколько раз заходил в ресторан напротив, там меня никто не знает. Убедился, что коньяк самым беспардонным образом недоливают. С чувством удовлетворения подумал, что мои бармены все же не такие наглые, как здесь. Но выяснять отношения не хотелось. Да и нечего в чужой монастырь со своим уставом лезть. Звонили родители, выслушал пожелания здоровья и удач, пообещал (нетвердо), что в ближайшие дни заскочу. Порадовал Шумский, позвонил прямо из съемочного павильона:

– Специально перерыв объявил, чтобы тебя, балбеса, поздравить, – заявил он. Потом вспоминал давний мой день рождения, еще в студенческие годы, как славно мы тогда «зажигали», и как я, он совершенно отчетливо это помнит, забыл имя девушки, с которой пришел, и называл ее «лапа». Я ничего подобного не помнил, но было приятно.

*

Вечерело. Вернулся к себе. Народу в зале было еще немного, но мой любимый столик оказался занят. Скромно гуляли мужчина и три девушки. С мужчиной я знаком – его зовут Михаил, с одной из сидящих с ним девушек он приходит к нам часто. Девушку, кажется, зовут Аня, она врач. Приходя, они всегда располагаются на диванчике, сидят, тесно обнявшись. Как при этом умудряются есть и пить, для меня загадка.

Михаил когдато служил в погранвойсках, дослужился до крупного чина, потом ушел в отставку, чем занимается сейчас – не знаю. Особых тем для разговоров у нас нет, когда видимся, он в основном вспоминает виденный им в те далекие годы фильм «Граница на замке». Есть такие люди, рядом с которыми должно находиться все самое исключительное и замечательное, лучше – неповторимое. Исключительный автомобиль, неповторимая девушка, необыкновенные друзья. Аню он мне представил самым лучшим врачом Москвы, о ее красоте, сказал, говорить бессмысленно, красота Ани говорит сама за себя. Меня называет самым талантливым актером современности, а теперь – еще и лучшим ресторатором.

Я не хотел им мешать, кивнул Михаилу издали. Но он поднялся со своего места и торжественно произнес:

– Дорогие дамы, имею честь представить вам своего друга. Игорь Аркадьевич Юдин, заслуженный артист республики, талантливейший киноактер, снявшийся во многих фильмах, а теперь – хозяин этого уютного заведения.

Я отвесил дурашливый поклон и хотел было удалиться, но Михаил меня снова остановил:

– Сегодня у Игоря Аркадьевича день рождения (интересно, откуда он знает), давайте поздравим его, – и поднял рюмку.

Что мне оставалось делать? Я попросил у официанта рюмку коньку, подошел к столу. Михаил предложил присесть, девушки довольно вяло его поддержали. И тут я понял, что никуда отсюда не уйду.

Напротив Михаила, он, как всегда, сидел, прилепившись к Ане, я увидел девушку… Наверное, я должен сказать, что внезапно прозрел, что меня ударила молния озарения или что я влюбился с первого взгляда. Наверное. Я не мастер на такие излияния. Да и разглядел я ее толком чуть позже. А в тот момент просто понимал, что хочу быть с ней рядом. И хочу, чтобы рядом со мной была она. Вот именно так я тогда и думал. О совершенно незнакомом мне человеке, женщине, о существовании которой еще минуту назад и не подозревал.

Тут же убедил их попробовать прекрасное японское вино, себе снова потребовал коньяку. Сыпал анекдотами, рассказывал какието истории из жизни актеров кино, болтал без умолку, чем всех безмерно утомил. Конечно, при знакомстве девушки както представились, но я не расслышал, а переспрашивать было неловко. Так что обходился индифферентным обращением. Потом, неизвестно для чего, предложил соседке, чтобы она налила мне в бокал коньяк, немало удивив ее этой просьбой. Пояснил, что наливать самому себе – плохая примета, а из ее рук коньяк покажется мне нектаром. Реплика получилась так себе, банальной. Девушка покачал головой и спокойно, чуть низковатым голосом заявила:

– Не могу, профессиональная этика не позволяет.

Михаил громко рассмеялся:

– Эльвира (ага, значит, ее зовут Эльвира!) врачнарколог, наливая тебе, она тем самым поощрит твое пристрастие к алкоголю.

– Но самито вы пьете и, как вижу, даже курите, – брякнул первое пришедшее в голову.

Она не обиделась, ответила без тени улыбки:

– А я и это делаю профессионально, в таких дозах, чтобы не навредить своему организму.

Дальнейший вечер проходил спокойно. Я понимал, что лишний в этой компании – на меня уже почти никто не обращал внимания (девушки, Эльвира и Наташа, оказались сокурсницами Ани, решили собраться вместе, Михаил их любезно пригласил в ресторан), но не смог заставить себя уйти. Наконец они решили отправиться в соседний ресторан, где была бильярдная, покатать шары. Инициатором была Эльвира. Меня никто не приглашал. Хватаясь, как утопающий за соломинку, протянул ей свою визитную карточку, в надежде на адекватный жест. Я уж было обрадовался, когда она после долгих поисков извлекла из сумки свою визитку. Но тут же моя радость улетучилась. На карточке значилось: «Эльвира Марсельевна Маликова, врачнарколог». Номер телефона отсутствовал.

– А почему телефона нет? – враз осипшим голосом поинтересовался у нее.

– Кому считаю необходимым, пишу от руки, те службы, которые вызывают меня в экстренных случаях, мой номер прекрасно знают. А раздавать визитку с телефоном – да я с ума сойду от звонков.

Выходит, я для доктора Маликовой относился к разряду тех, от кого можно было с ума сойти. И отнюдь не от внезапно вспыхнувшего чувства. Кивнув на прощание и даже не думая приглашать меня, остолбеневшего, в бильярдную с собой, Эльвира пошла к выходу. Я наконец разглядел ее. Высокая, красивая, статная, золотистые волосы в изящном беспорядке рассыпаны по плечам. Опомнившись, бросился вслед, крича вдогонку:

– Позвоните мне! – но она уже не слышала.

А на пороге стоял, гадко ухмыляясь, Володя Панков.

– Эх, ты. Разве можно упускать такую женщину?! Вот щелкай теперь клювом.

– Откуда тебе знать, какую я упустил женщину?

– Да уж не все такие слепые, как ты. Телефон хоть взял?

– Свою визитку оставил. Может, позвонит, а нет – так у Михаила спрошу.

– Конечно, позвонит она тебе, как же. Добывай телефон и сам звони. Не будь лопухом. Ладно, пойдем, посидим. По пятьдесят граммчиков накатим.

Я уж было решил, что Володя меня с днем рождения хочет поздравить, но он о нем и не подозревал даже, просто вечер был свободным, приткнуть себя некуда, вот и заглянул пососедски. Засиделись мы с ним почти до утра. Я все время вспоминал Эльвиру, про себя крыл последними словами свою неуклюжесть. В разговоре участвовал вяло, на вопросы отвечал невпопад. Подняв «на посошок», Володя неожиданно, должно быть, проникшись чувствами дружеской солидарности, коньяк в немалой степени тому способствовал, предложил:

– А хочешь, я тебе враз ее телефончик раздобуду?

Я даже не поинтересовался, как он собирается это делать. Просто скептически передернул плечами:

– Ты же ее видел. А теперь посмотри на меня. И пропел:

А я рыба, я рыба, я рыба,

А я дохлая рыба хамса.

Нету в мышцах крутого изгиба,

Не растут на груди волоса…

– Дурак ты, а не рыба, – этой фразой мой день рождения и был завершен.

Спал я, как все последние годы, без сноведений. Как спит, должно быть, дохлая рыба – хамса.

*

С Володей мы могли познакомиться еще в нашем голожо… пардон, пардон, босоногом детстве – жили в одном поселке, правда, он года на три младше. Но не познакомились. Бегали по одним улицам, в одних домах бывали, однако не срослось. К тому же он часто уезжал. Батя его был военным, подолгу служил за границей, так что Вовка бывал в Огонькове, можно сказать, наездами. Потом увлекся спортом, пропадал на сборах, соревнованиях. Играл в команде мастеров, ему прочили место в сборной СССР. Вместо этого подался в Германию, видно, надышался тамошним воздухом. Сначала только выступал за клубную команду, потом стал играющим тренером. Параллельно занялся бизнесом. Группа советских войск покидала Германию, имущество распродавали, вернее, грабил кто что смог или успел. Чтото успел и Володя. Жить он остался в Германии, но в Союз, потом и в Россию приезжал часто.

Однажды в Огонькове я встретил нашу знаменитость. Ее я знал. Олей у нас гордились все, она играла за сборную Союза в волейбол, на чемпионате Европы ей присвоили титул «Мисс волейбол континента». Она степенно шествовала под руку с длинным черноволосым парнем.

– Знакомься, – сказал Оля, – мой муж Владимир.

Следующий раз мы встретились через много лет. Задолго до «Ручейка у камина» Панков открыл в соседнем помещении сначала бильярдную, потом – ресторан узбекской кухни с пышным претенциозным названием – «Улугбек». Плов и шашлык здесь пользовались неизменным спросом, ресторан процветал. Это давало Панкову возможность проявлять внешне все признаки превосходства, когда он наставлял меня, убогого, как следует управлять рестораном. Емуто самому все было ясно. Сотрудниками он командовал как некогда на тренировках спортсменами. Вышли, построились, побежали. Грубых слов не чурался, кардинальным мерам отдавал предпочтение. Сотрудники ресторана своего шефа явно боялись. Володя усмехался, повторял при этом полюбившуюся ему восточную поговорку: «боятся, значит, уважают». Когда приходил в заведение, там сразу же воцарялись порядок, слаженность, организованность. Во время его отсутствия – такой же кабак, как все.

Ко мне относился, в лучшем случае, с превосходством и долей сожаления, в худшем – с пренебрежением. Мои «интеллигентские штучки» явно порицал. Порой я его ненавидел, так и хотелось запустить в башку чемнибудь тяжелым. Но не голову разбить опасался, боялся промахнуться. Тогда бы точно пришлось уносить ноги, а бегаю я уже не так резво, как в молодости. А если честно, я просто завидовал его успеху.

Вообщето я человек не завистливый. Более того, зависть всячески порицаю. Даже придумал некую собственную декларацию, которую с удовольствием излагаю в кругу друзей. Доказываю им, что нет на свете никакой белой, то есть доброй, зависти. Зависть она и есть зависть, какого бы цвета ни была. Самый худший и самый опасный из человеческих пороков. Во все времена зависть толкала человечество на самые низменные поступки – убийства, войны, предательство. Так что для меня выражение «я ему завидую побелому» звучит ничуть не лучше, чем «я его ненавижу». Удается чтото твоему близкому лучше, чем тебе, имей мужество признаться и сказать: «рад за него». А коли не рад, так и молчи в тряпочку, никто тебя за язык не тянет, лживую свою радость демонстрировать.

Так что Володьке я завидовал и ни хрена за него не радовался. Завидовал остро, не желая признаться в этом даже самому себе. В «Улугбеке», как мне представлялось, все было лучше – уютнее интерьер, проворнее официанты, вкуснее еда. Даже то, что мне самому нравилось там бывать, вызвало мое раздражение. Хотя все чаще и чаще прислушивался к его советам и даже научился благодарить, когда он рекомендовал чтото толковое, до чего я сам додуматься не мог. В конце концов признал, что в этом деле он разбирается лучше. И тогда отступила зависть. Я бы соврал, если бы стал с пеной у рта утверждать, что начал радоваться успехам товарища. Не требуйте от меня слишком многого. Но хоть ушло это гадливенькое чувство зависти, точившее меня изнутри и унижавшее в собственных глазах.

Притирались мы с ним друг к другу долго. Потом директором стал работать Алексей Беляев. Володя Панков безоговорочно признал в нем профессионала, в «Ручеек…» теперь приходил без презрительной ухмылки, просто пососедски. Раздражитель в наших отношениях и разговорах исчез, мы мирно общались. Частенько коротали вечера то у меня, то в «Улугбеке». Близкими друзьями мы не стали, мешало то, что теперь называют туманным словом «ментальность». Володя долго прожил в Европе, слишком часто общался с педантичными немцами, что и наложило определенный отпечаток на его манеру общения, а может быть – даже и на характер. Мне порой казалось, что он органически не способен на такие чувства, как искренность, открытость. Порой бывал хорошим собеседником, в основном в те часы, когда сам никуда не торопился. Тем более нам было что вспомнить, о чем поговорить. Земляки все же. При случае мог дать дельный совет, если это не задевало его собственных интересов.

Однажды я придумал, как сейчас понимаю, достаточно глупый проект по совместной деятельности наших ресторанов. Панков на место поставил меня тотчас, категорически и жестко: «Извини, Игорь, но у меня своя семья. Я забочусь о ней, и в первую, и в последнюю очередь. Помочь тебе готов, но только не за собственный счет». Мне стало стыдно. Он ведь прав, по большому счету. Одним словом, Володя Панков полностью соответствовал тому определению, что порядочный человек – это тот, кто гадости делает без удовольствия и только в силу жизненной необходимости.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В Шереметьево Сергея Михеева встречали несколько друзей и невесть откуда пронюхавшие о его возвращении телевизионщики популярного канала. Того самого, который накануне оповестил всю страну о том, что суд приговорил Михеева к восьми годам тюрьмы. Эксклюзивное интервью им обломилось, да оно и ни к чему было – что ни скажи, все равно наврут. Сергей издали показал репортерам поднятые над головой указательный и средний пальцы правой руки, в виде латинской буквы «V» – виктория, победа!

…Утром я едва разлепил глаза. Болела голова, отчегото ныло все тело. Долго озирался, но так и не сообразил, где нахожусь. Выглянул в окно, увидел тихий заснеженный лес. Обессиленный этим непосильным действием, снова рухнул. Огляделся. Комната была светлой, уютной, постель просто шикарной, соседняя подушка – не смятой. На тумбочке возле кровати – поднос, накрытый салфеткой. Приподнял салфетку и ахнул: вот это сервис! Стакан апельсинового сока, нарзан, бутылка пива, несколько гренок и даже блистер цитрамона. К спальне примыкала ванная комната.

Стоя под тугими струями горячей воды, пытался восстановить картину вчерашнего вечера. Из аэропорта мы приехали в какойто ресторан, где было полно народу – родственники, друзья Сергея. Восторженные восклицания, объятия, суматоха первых минут. С кемто меня знакомили, ктото сам узнавал, восклицал с восторгом: «О, Игореха, привет! Да ты что, меня не узнаешь, я же Сашка из параллельного класса», ну и тому подобное. Меня тискали, хлопали по плечам, по спине. Может, от этого ноет теперь все тело.

За столом оказался рядом с женщиной, смутно мне когото напоминавшей. Пялился на нее долго до неприличия. Она засмеялась:

– Юдин, расслабься, я же Таня, сестра Сережи.

– Ах, да, извини, не узнал сразу. Ну, давай выпьем за встречу.

– А может тебе уже хватит, ты бы поел чтонибудь…

На этом эпизоде пленка моих воспоминаний обрывалась. Посвежевший после душа, вышел из спальни. На кухне хлопотал девушка. Улыбнулась мне ничего не значащей дежурной улыбкой:

– Завтракать будете?

– Спасибо, я в спальне позавтракал.

– Если желаете поехать в город, машина вас ждет.

Я пожелал. Вот только вопрос: куда ехать? Решил отправиться во Дворец культуры, так сказать, по месту работы, если я там еще работаю… Долго стоял перед дверью, не понимая, что изменилось. Потом сообразил: вывеска исчезла. Да и дверь оказалась закрытой. Недоумевая, обошел здание, вошел через служебный вход. И остолбенел. Вокруг царил хаос – валялись поломанные стулья, перевернутые столы. Из двери, словно привидение, показался Сеняалкаш, непризнанный гений кисти и холста Семен Ильич Гольдштейн, в заляпанном, как всегда, синем халате.

– Что здесь происходит?

– Продали, – односложно ответил художник.

– Что продали?

– Все. Клуб продали, трансформаторный завод тоже продали.

– А Юрий Борисович где?

– Эва, спохватился. Наш Альхен уже в Израиле, а может, в Америке, кто знает…

– А ты чего не едешь, семитская рожа?

– На себя посмотри, – беззлобно огрызнулся Сеня и, не без горького юмора, уныло добавил: – Вот бутылки сдам и тоже поеду, – потом оживился. – Слушай, Игорь, у тебя деньги есть? Может, отметим встречу.

Деньги у меня были. Накануне вечером, это я помнил, Виктор позаботился, чуть не силой засунул мне в карман несколько купюр:

– Бери, бери, не стесняйся, ты же, наверное, совсем без денег.

Но только с Сеней пить у меня не было никакого желания – мы никогда друг другу не симпатизировали.

На улице я с удивлением увидел, что машина меня все еще ждет.

– А вы можете меня еще в одно место отвезти? – спросил водителя.

– Я на сутках, так что в вашем полном распоряжении. Имею такое указание от Сергея Антоновича. Куда едем?

А действительно, куда едем? Напротив увидел магазин «Цветы». Взял два букета – для мамы и для сестры, заехал в супермаркет, накупил там всякой вкусной всячины, прихватил бутылку коньяка, шампанское и отправился к родителям, в Огоньково. Поспел к обеду. Вся семья была дома, даже Гена. Удивился, чего это дети не в школе, а Светка не на работе. Выяснилось, что сегодня воскресенье, а я уж счет дням за всеми бурными событиями потерял.

Как мне было с ними хорошо! Даже боялся, что расплачусь. Мама от меня не отходила, за столом села не рядом с отцом, как обычно, а устроилась возле меня. Постоянно вскакивала, чтото подкладывала мне на тарелку. Даже бутылку с коньяком у Гены отняла, сама мне подливала в рюмку. Просидел допоздна и, несмотря на уговоры остаться, все же ушел – сердце мое больше не выдерживало такой безграничной заботы и теплоты родных людей. Отвык я от этого.

*

Ночью очутился в какомто баре, навязался в чужую компанию. Ухаживал за девушкой. Получил от ее жениха по морде. Хотел швырнуть в него пепельницей, но полетели окурки, а пепельница осталась у меня в руке. Жениху было обидно, мне – смешно. От наших эмоций перевернулся стол, разбилась посуда. Ночевал в «обезьяннике», жених оказался рядом. До утра мучил меня вопросом, как зовут его невесту. Сошлись на имени «Галя». Утром мне вернули паспорт, сержант, отводя взгляд, уверял, что денег у меня при себе не было. Видимо, от огорчения я впал в забытье. Очнулся через несколько месяцев. В Израиле.

Все, что я до этого делал, было действиями механическими, неосмысленными. Скитался, искал работу, снова побывал на киностудии, сначала на одной, потом на другой – их теперь по Москве было прудпруди, этих маленьких частных студий. Растоптав остатки профессиональной гордости (а были они?), согласился сниматься в рекламных роликах. Режиссер успокоил меня быстро:

– И не такие, как ты, знаменитости снимаются. По подбору актеров в рекламных съемках – «Война и мир» отдыхает.

Предпочитал рекламу продуктов – можно было сэкономить деньги на еду. В перерывах там же, на студиях, подрабатывал то грузчиком, то помощником осветителя, и вообще не пренебрегал никакой работой. Неожиданно встретил на одной из студий Сенюалкаша, он теперь расписывал здесь декорации. Одет был опрятно. Пил попрежнему, но вино переливал в поллитровую фляжку и носил ее во внутреннем кармане модного твидового пиджака. Семен Ильич дал мне телефон Юрия Борисовича Гершина, нашего бывшего директора. Где он его раздобыл, не рассказывал, загадочно улыбался. Сказал только:

– Позвони, он рад будет.

Судя по коду страны, Юрий Борисович обитал теперь в Израиле, видно, до Америки так и не добрался. Оказавшись в одном из кабинетов студии возле телефона, я, воровато оглядываясь, набрал международный номер. Альхен ответил после первого же гудка. Слышимость была такой, словно он рядом находился. Поначалу явно обрадовался. Потом, видимо, вспомнив про свой имидж, заговорил деловым тоном. Предложил прислать вызов, обещал содействие, если я приеду. А куда присылатьто? У меня не то что постоянного жилья, у меня даже адреса собственного не было. Но тут мне пришла в голову шальная мысль, которая в тот момент показалась мне настолько простой и ясной, что могла разом решить все мои жизненные проблемы, избавить от невзгод, вернуть былое счастье. В тот момент мне подумалось и уже так хотелось в это верить: а вдруг Ольга поедет со мной, она же хотела вырваться за бугор. Положа руку на сердце, все эти годы я надеялся, что она вернется. Рисовал в своем воображении сцены настолько же радужные, насколько и несбыточные, то есть абсолютно нереальные. Мое небогатое воображение создавало всякий раз одну и ту же картину. Приходит Ольга и со слезами говорит:

– Игорь, я была неправа. Давай все забудем и начнем сначала. Ты – самый лучший из всех, кого я встречала. И тут, поговорив с Юрием Борисовичем, я в какомто диком восторге решил: «Вот теперь все получится». Попросил его выслать мне вызов на Центральный телеграф до востребования. Недолго раздумывая, из этого же кабинета на киностудии позвонил бывшей жене – уж чточто, а телефон ее у меня всегда был при себе. В ответ – длинные бездушные гудки.

Дозвонился дня через три, Ольга пояснила, что обычно не отвечает на незнакомые звонки, тут же довольно равнодушно поинтересовалась:

– У тебя чтото случилось?

Встретиться отказалась, сославшись на занятость. Тогда я брякнул сразу:

– Оля, я уезжаю в Израиль. Поедем вместе, ты же хотела…

– Дурак, – ответила она без раздумий, видно, диагноз был поставлен ею давно и окончательно. В трубке мерзко запищали короткие гудки.

«Ах, так! Ну, мы еще посмотрим», – злорадно подумал я, не дав себе труда домыслить, что именно мы «посмотрим». И стал ежедневно наведываться на Центральный телеграф. Вызов пришел через несколько недель.

*

Документы мне оформили довольно легко. Дипломат в израильском посольстве сказал, что «мы рады решению такого талантливого человека, как вы, поехать на Землю обетованную». Уверенности и радости в его голосе я не почувствовал. Мне вручили бесплатный билет, памятку для отъезжающих и тощенький русскоивритский разговорник, разрисованный детскими картинками. Вероятно, картинки, по мнению изготовителей разговорника, соответствовали уровню умственного развития отъезжающих. Нашел в разговорнике свое любимое блюдо – огурец. Выяснил, что на иврите это звучит «мэлафэфон». С тоской подумал, что такого мне не выговорить никогда. А вот случайно попавшееся в этой же брошюрке слово «прокуратура» мне понравилось. Звучало – «проклитут», лучше и не скажешь.

В посольстве сказали, что также бесплатно могут отправить мой багаж – один контейнерный ящик. Поблагодарив, отказался. Что мне было отправлять в багаже? Мысли, что ли? Так у меня и их не осталось.

Прощание с сыном было спокойным, мне кажется, он даже толком не вникал, куда я еду. Мама плакала, отец явно сдерживался. Только в аэропорту не выдержал, обнял меня и заплакал у меня на плече, так, чтобы никто не видел.

– Я знаю, мы больше не увидимся, – сказал отец. Будь счастлив и храни тебя Бог.

Вот уж не подозревал, что папа верит в Бога.

В тельавивском аэропорту имени БенГуриона новых жителей страны израилевой встретили невероятная жара и нарядно одетые ребятишки. Каждому вручили по маленькой корзинке с мандаринами и конфетами.

В прохладном зале, где служащие в одинаковой форме заполняли на компьютерах документы вновь прибывших, нас угостили кофе, чаем и очень вкусными бутербродами. Потом вручили документы, разноцветные непривычные деньги и банковский чек, который надо было вложить в банк. Узнав, что я один и родственников у меня здесь нет, предложили поселиться в гостинице для репатриантов. Пояснили, что за такси платить не надо – тоже подарок в честь прибытия. В дороге я задремал. Изредка открывая глаза, видел голубое спокойное, как на картинке, море. Через приоткрытое окно машины вдыхал стойкий мандариновый запах. Все это мало походило на реальность.

*

Сказка закончилась, как только я вошел в гостиницу «Марина», этакий Ноев ковчег для репатриантов. Пахло чемто тошнотворно кислым и жареной на прогорклом масле рыбой. Даже на кухнях коммуналок советских времен запахи были поприличнее. Повсюду сновали неопрятные женщины с тазами и кастрюлями, несколько малышей с дикими криками восторга раскатывали по просторному вестибюлю на велосипедах, гдето рядом надрывался воплем младенец. Распорядитель, вполне сносно изъяснявшийся на русском языке, проводил меня в комнату на восьмом этаже, открывая, сказал, что пожить пока придется вдвоем, гостиница переполнена, и, вздохнув, добавил:

– А вы все едете и едете.

Сосед по комнате встретил меня довольно радушно, представился как «Михаэль», оказался просто Мишкой из Черновиц. Охотно вызвался сопровождать меня по инстанциям. Побывали в местном отделении абсорбции, открыли счет в банке, что сразу повысило меня в собственных глазах. Потом отправились записываться на курсы по изучению иврита – ульпан. Ошалев от бесконечных хождений и несносной жары, я предложил Михаэлю куданибудь зайти, перекусить. Он сразу оживился, сказал, что знает неподалеку одно «дивное местечко», где кондиционер пашет так, что замерзнуть можно. Стеснительно посоветовал:

– Только водку надо взять в магазине, так дешевле.

В магазине, уже без всякого стеснения, буркнул решительно:

– Бери две, чтоб потом не бегать, – забрал у меня из рук деньги, в которых я все не мог разобраться, заплатил. Деньги положил себе в карман: – Отдам потом, когда за обед расплатимся, а то ты в них все равно ни черта пока не понимаешь.

Он явно вошел в роль старшего по положению.

В кафе действительно было прохладно. Михаэль велел мне заказать шницель. Один.

– А как я ему объясню? – засомневался я.

– Чудак, шницель и есть шницель, что порусски, что поеврейски, а один на пальцах покажешь.

Со своей задачей справился. Михаэль тем временем приволок такую гору салатов, маринадов и печеных овощей, будто к нам должны были присоединиться с десяток голодных друзей.

– Салаты здесь бесплатные, пояснил он. – А шницеля нам и одного на двоих хватит.

Шницель и вправду был огромным, вылезал за края тарелки. Бутылку он водрузил на стол, а когда к нам приблизился явно недовольный нашим самоуправством хозяин, чтото стал ему заносчиво объяснять. Хозяин молча кивнул и удалился.

– Что ты ему сказал? – мне было любопытно.

– Сказал, что мы пьем только такую водку, а у него такой нет.

– А откуда ты знаешь?

– Да мы с тобой самую дешевую взяли, здесь ни в одном кафе такой не держат.

– Если сообразит, специально для таких, как мы, купит, – предположил я.

Михаэль сурово погрозил мне пальцем:

– Гляди, не накаркай.

На третий день, это была пятница, утром, направляясь в ульпан, нос к носу столкнулся на улице с Юрием Борисовичем. В сланцах, потертых джинсовых шортах и пестрой майкебезрукавке, Альхен выглядел настолько непривычно, что я его сразу и не узнал.

– О, артист, приехал всетаки. Ну, молодец. Когда прибыл?

– Да дня три.

– А чего не ко мне?

– Так у меня же адреса нет…

– А телефоном ты пользоваться не умеешь? Надо было прямо из аэропорта позвонить, там специально для приезжих бесплатный телефон установлен.

– Да я както не догадался.

– Ладно, ладно. Это здорово, что мы вот так встретились. Израиль – страна маленькая, здесь рано или поздно все встречаются, в любом случае не промахнулись бы, – и без всякого перехода доверительно поведал, – слушай, я тут вчера малость перебрал, пойдем грузинского пивка выпьем. Я приглашаю.

– Какого пивка? – не понял я.

– Грузинского, – снисходительно повторил Юрий Борисович и пояснил. – Здесь грузинские евреи великолепное пиво варят, в сто раз лучше, чем обычное, которое в магазинах продают.

– Так мне же в ульпан надо…

– Да на кой он тебе сдался, этот ульпан. Язык на улице схватишь. Тебе не учиться, тебе работать надо. Ладно, пойдем, обсудим, как жить дальше.

– Но, Юрий Борисович…

– Никаких Борисовичей, – остановил он меня. – Запомни, отчеств здесь не существует, обращение на «вы» – только к нескольким людям, даже к президенту страны и то на «ты» обращаются. Слово «вы» существует исключительно в письменном обращении, но ты, я надеюсь, писем мне писать не собираешься. Так что привыкай сразу говорить всем «ты», так сказать, невзирая на лица.

За пивом, действительно очень вкусным, он рассказал о себе. Работает на самой крупной, всемирно известной фирме по производству продуктов питания, заведует складом. Жена – главный кассир банка. Дочь учится в школе. Так что у него попрежнему все лучше, чем у всех. Впоследствии, правда, выяснилось, что Юра свои успехи малость преувеличил. Уж очень ему хотелось выглядеть в моих глазах успешным и уже вполне бывалым израильтянином. Но, как сказано великим, ложь без корысти – это не вранье, а поэзия. Хотя в истине данного постулата лично я чтото сомневаюсь. А бывает ли она, ложь, полностью бескорыстной?

Так что мой любезный Альхен на самом деле работал на складе не заведующим, а грузчиком, жена, закончив курсы кассиров, пока безуспешно пыталась устроиться в банк. Вот дочь, та действительно училась в школе. Впрочем, для меня все это было неважным. Мой бывший директор, похоже, и впрямь был мне рад. Предложил остаться у него, вместе отметить субботу – шабат, главный, как он со значением сказал, еврейский праздник, который нарушать нельзя. В шабат все должны есть, пить, вселиться и обязательно, если Бог пошлет, вместе с гостями.

В этот день шабата Бог послал Альхену меня. За ужином Юра убеждал, что из гостиницы нужно уносить ноги как можно скорее.

– Это же болото, завязнешь там. К тому же непременно какаянибудь сволочь охмурит. Ты же телок. А там бабы, в основном материодноночки, так и ищут, к кому присосаться и на шею влезть. Нет, брат, из гостиницы уходи. Устроишься на работу, снимешь себе комнату, и живи в свое удовольствие. Вот погоди, завтра кое с кем встретимся, устроим тебя. На работе и язык быстрее выучишь…

*

Третий день я работаю на заводе. Громко сказано. Весь завод – один цех. Рабочих немного, но вкалывают не разгибая спины. Перерыв на обед – пятнадцать минут. Перекуры не запрещаются, но и не одобряются. Изготавливают однуединственную деталь, для «фольксвагена». Так что я теперь – еврейштамповщик. Ну, если строго, то полуеврей, да и штамповщик из меня как из собачьего хвоста сито. Из гостиницы переехал, живу отдельно. В магазине. Вернее, в бывшей овощной лавке. Хозяин собрался лавку продавать, но потом передумал, убрал прилавки, поставил в углу душ и унитаз, огородив гипсокартонной перегородкой, и получилось прекрасное жилье для одного бездомного. Хотя и без окна, только под потолком амбразура зияет. Денег, правда, дерет, гад такой, как за однокомнатную квартиру. Но выбирать не приходится. Репатрианты так и прут, жилье в дефиците, соответственно и цены растут. Так что мне еще повезло.

*

Скромно отметил новоселье. Пришел Юра. С женой. Принесли в подарок коврик для душевой и пакет с фруктами. Юра был чемто подавлен. Может, просто устал. Таскать мешки с мукой и тяжеленные коробки – дело нелегкое, особенно для человека, никогда физического труда не знавшего.

Потом он исчез. Я не видел его несколько месяцев. Както вечером примчалась его жена, заплаканная, сообщила, что «Юрка пошел вешаться». Оставил ей записку, просил прощения. Мы пошли в полицию. Нас выслушали довольно равнодушно. Сказали, что вешаться в Израиле накладно, надо ходить по магазинам, веревку искать. Проще утопиться, море вот оно, рядом. Одним словом, трагедии не усматривали.

Куда идти, не знали. Пошли вдоль берега моря. Довольно скоро увидели Юру. Спал на песке. Даже храпел, гад такой. Рядом валялась пустая водочная бутылка, недоеденная закуска. Верный себе, даже думая о суициде, закусь накупил классную. На отсутствие аппетита он никогда не жаловался.

*

У меня появился покровитель. Даже ангелхранитель. Утром, в шабат, я еще в постели валялся, раздался стук в дверь. Открыл, вижу на пороге мужчина, огромного роста, аж свет затмил.

– Вот узнал, что здесь «оле хадаш» (я уже знаю, что в переводе с иврита это значит – новый репатриант) поселился. Решил навестить, познакомиться, праздничный подарочек привез. – И он поставил на пол довольно внушительную коробку, источавшую запахи жареного мяса. – Приглашаю вечером к себе в гости. Если ты не имеешь другого приглашения, заеду за тобой в семь часов.

У Нахума прекрасная машина, «субару», просторная и мощная. Очень уютная квартира, живут вдвоем с женой. Бывший фронтовик, летчик, в самом конце войны был сбит, оказался в плену. Потом – в советском лагере. Обломков его самолета не нашли, поскольку не искали. Нахума Гольдберга обвинили в том, что самолет он сам угнал к фашистам. Какимто чудом в конце пятидесятых вырвался в Израиль. Здесь работал в государственной электрической компании. Теперь пенсионер. На общественных началах заведует клубом инвалидов Второй мировой войны. В Израиле это весьма почтенная организация, пользуется государственной поддержкой.

На другой день взял меня с собой в клуб. Старички накрыли шикарный стол, каждый принес из дому чего повкуснее. Играла музыка, пели фронтовые песни. Я тоже для них спел – в клубе нашлась гитара. Давно я не имел такого успеха, отпускать не хотели. После обеда Нахум отвез меня домой. По дороге задал ему мучивший меня вопрос: на кой ляд ему надо нянчиться со мной? Он укоризненно покачал головой:

– Ктото же должен о тебе позаботиться, раз ты один. Так почему не я?

Славная причина, все вполне логично. Хотя и непривычно.

*

С завода меня все же выперли. Хотя и вежливо. Выяснилось, что все детали из моего штампа выходили исключительно бракованные. Да я и сам это видел, просто надеялся, что в общей массе затеряются, никто не поймет, чей брак. Поняли. Правда, чек все же выписали. Сумма, на удивление, была приличной – хозяин проявил сострадание к безрукому репатрианту. Вручая мне чек, сказал печально:

– Не огорчайся, этот завод не для тебя, а ты – не для завода.

Выручил Нахум. Принес мне объявление о наборе на курсы страховщиков. Предпочтение – претендентам со знанием русского языка, сам отправился со мной в страховую компанию. Вместо экзаменов было тестирование. Мне предложили такой тест: страховая компания оплачивает банкет в ресторане. Сколько гостей я бы пригласил на этот банкет? Хитрость вопроса была коротенькой, как тени в полдень. Поморщив для блезиру лоб, будто решая сложную задачу, спросил, придав голосу неуверенность:

– А пятьсот человек можно?

– У вас столько знакомых? – удивился экзаменатор. – Вы же в Израиле совсем недавно…

– Просто я очень контактный человек, – ответил ему «скромно».

Меня приняли. Нахум был на седьмом небе от счастья, уверял, что от клиентов отбоя не будет. Все члены его клуба, а также члены их семей страховаться отныне будут только у страхового агента Игоря Юдина. В своих радужных прогнозах мой добрый бескорыстный друг зашел так далеко, что стал на полном серьезе обсуждать, какую машину мне следует купить.

В страховом бизнесе я тоже не преуспел. Потенциальные клиенты, коих прочил мне Нахум, уже давно были застрахованы в других компаниях, менять шило на мыло не спешили, а кто и изъявлял неискреннее, и от того вежливое согласие, то при этом непременно ссылался на то, что должен сначала истечь срок уже действующей страховки. Больше всего мне претило, что я должен быть со всеми одинаково любезен, заискивающе настойчив. Сиди тут, уговаривай всякое быдло. Он пузо, а то и задницу беззастенчиво почесывает, пиво потягивает, а ты тут соловьем заливайся. Хочется ему это пиво за пазуху вылить, ан нет – улыбайся, выдумывай всякие комплименты, чтобы расположить к себе. Короче, гордыня мешала мне добросовестно исполнять свои обязанности. Я забыл о том, что бедность и гордость – это падчерица и мачеха, жить должны отдельно, иначе глотки друг другу перегрызут. Тем не менее какието гроши я все же умудрялся зарабатывать. На жизнь, в общем, хватало. К тому же особых претензий к этой самой жизни у меня давно уже не было.

Питался из магазина. Кассирши в супермаркетах, все сплошь русские (это у себя в Союзе они были евреями, а здесь стали русскими), мне сочувствовали, советовали, что взять на обед или на ужин. Это облегчало общение с ними. Но и осложняло тоже. С замужними я принципиально никаких связей иметь не хотел, незамужние немедленно предлагали жить вместе. По понятиям этих невзыскательных женщин, я был вполне подходящим субъектом для совместного проживания – работал, пил умеренно, рук не распускал. Зато «распускал» ноги. В том смысле, что бежал со всех ног, как только слышал очередное предложение «свить семейное гнездышко». Поэтому супермаркеты мне приходилось менять довольно часто.

В выходные с какойнибудь компанией выезжал к морю, где на зеленых лужайках мы беззастенчиво, презрев еврейские традиции и запреты на употребление «нечистого животного», жарили свиные ребрышки. Либо отправлялся в клуб к Нахуму. В клубе всегда было шумно, весело. Самые именитые советские актеры, эмигрировавшие в Израиль, приезжали сюда «с шефскими», как они их по старой привычке называли, концертами. Конечно, я с ними со всеми был знаком. На пятьдесят процентов. В том смысле, что я их знал, а они меня – нет. Даже Миша Конаков, блестящий актер и режиссер, но сноб невероятный, и тот не чурался приезжать сюда, а потом с удовольствием уплетал варенички с вишнями, целуя пухлые руки старенькой тете Мане.

Бывшая фронтовая радистка и переводчица с немецкого, тетя Маня позвякивала своими фронтовыми наградами, и млела от счастья. Автор любимого всеми фильма «Никитские ворота» вставал во весь свой почти двухметровый рост и специально для тети Мани читал стихи Симонова. С ветеранами Михаил был подчеркнуто вежлив и любезен, с остальными – надменен. Никто не смел забывать о его величии.

Однажды вместе с другими актерами в клуб приехала находящаяся на гастролях в Израиле Клара Старикова. Ее блестящие эстрадные монологи «тети Сони» заставляли смеяться всю страну. Мы с Кларой были знакомы издавна. Когда она переодевалась в маленькой комнатке перед выступлением в клубе, я деликатно отвернулся. В этот момент без стука вошел Конаков.

– Выйди вон, не видишь, здесь женщина переодевается, – без всякого раздражения бросила Клара, не поворачивая головы.

– Почему это Игорю можно, а мне нельзя? – обиделся Михаил.

– Что можно льву, нельзя собаке, – оскорбила его Старикова.

Конаков вспыхнул, выскочил вон. В большой комнате, где собирались все ветераны и гости, храня на лице выражение оскорбленного достоинства, надел свою куртку и… присел к столу. В этот вечер он ел вареники, не снимая верхней одежды. Выпив коньяку, пригорюнился, потом начал хаять Россию, говорил о загубленной большевиками культуре, хотя к тому времени, как известно, демократы уже большевиков поперли. Потом рассказывал о том, как славно работается ему в тельавивском драматическом театре, как легко и непринужденно освоил иврит и теперь зрители даже отличить не могут его произношения от говора коренных артистов.

Несколько лет спустя, когда он вернулся в Россию, то точно так же ругал израильскую культуру, вернее полное ее отсутствие, дав следующую характеристику: еврейский театр – это три жида в два ряда. Даже родная мишина жена Таня порой тяготилась его присутствием. Однажды мы отдыхали в одной компании. Ктото поинтересовался, будет ли Миша. Таня с раздражением спросила:

– Вам нужен испорченный репродуктор, который выключить нельзя, а выбросить жалко?

Зато я легко и непринужденно сдружился с братьями Чижевскими. Леонид когдато в знаменитом сериале исполнил роль майора Демина, и с тех пор его настоящую фамилию не вспоминали. Старший, Александр, был писателемсатириком, в свое время писал интермедии для самого Аркадия Райкина, в Израиле создал популярный среди русских репатриантов юмористический журнал. Эпиграф к первому номеру журнала я запомнил: «Израиль – это большое зеркало. Какую рожу ты перед ним скорчишь, такую и увидишь». Примерил эпиграф к себе, с огорчением вздохнул: видно, рожа у меня была если и не кривая, то уж кислая – точно.

С братьями мы обычно встречались в гостинице Хилтон, плавали в бассейне, потом пили пиво. Ездили в Иерусалим, в гости к хлебосольному Игорю Куперману, Гарику, как его все называли. При Советах он написал такие строчки:

Не стесняйся, пьяница, носа своего.

Он ведь с красным знаменем цвета одного.

Всего две строчки, а потянули на целых шестнадцать лет лагерей. Освободившись из заключения, Гарик немедленно репатриировался в Израиль. Знаменитые «гарики» лились изпод пера Купермана безудержно, издавались отдельными сборниками. Вышло несколько книг прозы. Я прочитал с любопытством. Вроде действительно проза. Но все равно – стихи.

Игоря стали приглашать с концертами в Москву, другие города России. В Иерусалиме он теперь бывал все реже и реже. И в стихах, и на сцене безудержно матерился. Над его матом хохотали даже пуритане. Один из них прислал ему во время концерта записку. Игорь прочитал ее вслух: «Куперман, почему вы так беззастенчиво материтесь, ведь в зале же женщины», Гарик немного подумал, развел руками: «А хули ж…»

*

В самом центре ТельАвива есть очень красивая площадь – Дизенгоф. Вокруг фонтана полно маленьких уютных кафе. В субботнее утро здесь местечко найти непросто. И причиной тому не только отменный кофе, что здесь подают. Наши собираются здесь пообщаться, обменяться последними новостями, сплетнями. Если вы когото давно не видели, а встретить хотите, приезжайте на Дизенгоф.

Был чудесный весенний день, тягучая израильская жара еще не наступила. Опьяняюще пахнет цветами, названия которых не могу, хоть тресни, запомнить. Гдето рядом пристроилась невидимая птичка. Крохотная такая, с длиннющим клювом. Называется «майна». Поетзаливается так, что любой оркестр перекроет. Одним словом – благодать. Пьем с приятелем кофе, треп – ни о чем, отвечаю вяло, да и говорить не хочется, так мне хорошо. Вдруг приятель всплеснул руками и, глядя поверх моей головы, воскликнул:

– О! Вот и Оленька к нам пожаловала.

Оглянулся и, как принято говорить в таких случаях, потерял дар речи. Прямо на меня смотрела Ольга. С афиши. Крупными яркими буквами надпись: «Народная артистка Ольга Смолина». Ниже, чуть помельче – концерты из цикла «Любимые актеры». Гастроли начнутся через неделю.

Мне казалось, эта неделя никогда не закончится. Не мог на месте усидеть, начал приводить в порядок свою комнату. Без конца ее драил, приобрел новую посуду, какието ненужные вазочки. Себе купил коечто из одежды. Бриться мне давно уже было лень, и я в Израиле ходил с безобразно рыжей бородой и еврейскими (чтобы не говорить «жидкими») усиками. А тут побрился, вернув себе прежний облик. Мысленно составил меню торжественного вечера и накануне концерта отправился в самый престижный и дорогой район города – в магазин деликатесов.

Что я себе напридумывал? И сам теперь не пойму. Почемуто был уверен, что она непременно захочет прийти ко мне в гости. И не просто прийти… Внушил идиотскую мысль: Ольга устроила эти гастроли специально, чтобы увидеться со мной. Бред, конечно, но ослепленные чувством мужчины в бредовые идеи обычно верят куда крепче, чем в реальную жизнь.

Отправляясь на концерт, купил огромный букет знаменитых израильских роз. Уселся в третьем ряду. Обзор великолепный, да и меня с таким букетом не заметить было невозможно. Аплодировал так оглушительно, что соседи рядом вздрагивали. Едва прозвучал последний музыкальный аккорд, первым ринулся на сцену. На ступеньках споткнулся и чуть не грохнулся, опрокинув усилитель. Пока я приводил себя в порядок, к Ольге уже выстроилась небольшая очередь поклонников, все с цветами.

Наконец прорвался. С глупой улыбкой протянул букет, она в этот момент подписывала очередному поклоннику ее таланта свою фотографию. На меня взглянула мельком. Я продолжал топтаться на сцене. И! Вот! Наши! Глаза! Встретились! Она одарила меня благосклонной улыбкой, ничуть не отличающейся от той, какими только что одаривала всех иных, доселе ей незнакомых зрителей.

Все, кажется, стало ясно. Кому угодно, только не мне. «Понятное дело, не станет же она на сцене целоваться со мной и лить на моем плече слезы раскаяния и радости от долгожданной встречи», – убеждал я себя, ожидая Олю возле служебного входа. Она появилась оживленная, смеющаяся, еще больше похорошевшая. Вместе с ней шли такие же оживленные люди, некоторых из них я знал. Эта компания шумно расселась в машины, и они умчались.

Я остался один. Думал не о том, что рухнули мои последние надежды, а тупо рассуждал, чуть ли не вслух, на кой черт я накупил такую прорву продуктов и что мне теперь со всем этим добром делать. Хотел напиться до беспамятства, но даже этого мне не удалось. После первой же рюмки захмелел, а потом протрезвел внезапно и окончательно. Со злостью, знать бы еще на кого, завернул в новенькую, только вчера купленную скатерть, остатки пиршества, связал узлом и вынес на помойку.

Через пару дней узнал, что в честь приезда знаменитости, Смолиной закатили роскошный банкет. Ктото из наших общих знакомых ей сказал:

– Оля, а ты знаешь, Юдин же тоже здесь.

Она спокойно ответила, что знает, даже видела на сцене с цветами. Ей предложили позвать меня. Ольга спокойно возразила:

– Не стоит, поздно уже, зачем человека беспокоить.

Интересно, о чем это она?

…Как жаль, что я никогда не изучал психологию. Тому, что со мной произошло потом, наверное, есть научное объяснение. Не знаю. Но от болезни по имени «Ольга Смолина» я тогда излечился. Окончательно и безвозвратно. Практически даже не вспоминал. А если случайно заходил разговор, или встречал ненароком статьи в газетах, или видел телепередачи с ее участием, то не испытывал ни малейшего волнения. А может, психология здесь не при чем. Просто из души моей, а значит, и из памяти, исчезла та иллюзия, которую я воспринимал… Впрочем, какая теперь разница, что я воспринимал. Ничего не было. А где ничего не положено, там нечего взять.

*

Такое со мной уже случалось и раньше. Это как в испорченном телевизоре – исчез звук, и стало нечетким изображение. То есть чтото, происходящее на экране, я еще различаю, но ничего не слышу. Вот так и со мной происходит. Вокруг – жизнь, но размытая и неясная. О чемто говорят люди, огорчаются, смеются – я их не слышу. Александр Сергеевич Пушкин считал: «есть упоение в бою». Он говорил о натурах сильных, деятельных. Мое упоение – избегать боя, то есть оградить собственную жизнь от какихлибо потрясений, эмоций. Даже положительных, потому что они тоже требуют серьезных эмоциональных усилий. Сделать это не так сложно. Надо только чегонибудь покрепче выпить, граппы например, и тогда сразу отступают на задний план не только тревоги, но вообще почти все эмоции. Так сказать, питие определяет сознание.