В какую тряпку женщина способна превратить мужчину, может объяснить только другой мужчина. Утром, за завтраком, едва глянув на мою хмурую физиономию, Шумский объяснил мне без обиняков:

– Послушай, Игорек. Ваш брак со Смолиной был ничем иным, как ее капризом. Ведь ты, если не считать твоей клинической лени, состоишь из сплошных добродетелей. Впрочем, даже твоя лень – добродетель, потому что делать гадости тебе тоже лень. Поэтому ты спокоен, как египетская пирамида. Ольке надоели вся эта кутерьма и суета с ее бесконечными нервными ухажерами. Она ведь понимала, что ее ждет блестящее будущее, а чтобы «великой актрисе» не отвлекаться на бытовые мелочи, ей нужен был надежный тыл. Да оставь ты этот кефир, лечи подобное подобным, – и Алик придвинул мне бутылку холодного пива. – Уехала – и черт с ней. А приезжала зачем? Склоняла тебя драпать из Союза?

– А ты откуда…

– Тоже мне, бином Ньютона, – перебил меня режиссер. – Знаешь, как сейчас мужиковевреев называют – паровоз. В том смысле, что еврейский паровоз едет и русский вагончик за собой везет. Думаешь, я не понял, зачем она так упорно к тебе рвалась? Выброси все это из головы. Я же тебе говорил, нас ждут великие дела. Пока ты здесь в роль вживался, в Москве произошли события, о которых ты и не ведаешь. Мы еще даже не запустились, а репортаж о съемках уже прошел в программе «Время» по Центральному телевидению. Лично Сергей Георгиевич распорядился (Сергей Георгиевич Лапин был председателем Гостелерадио СССР и о его антагонизме к киношникам ходили легенды). Так что кончай переживать. Ты еще своей Оленьке нос утрешь. Ну что, пошли создавать высокое искусство, – нарочито пафосно заключил он и тут же заботливо спросил: – Или еще пивка хлебнешь?

*

Работа неожиданно увлекла меня настолько, что я забыл обо всем на свете. Когда съемки по какойлибо причине срывались, я психовал, впадал в депрессию, на площадке снова оживал; игнорируя истерики автора сценария, придумывал целые монологи, сцены, реплики. Тем более что режиссер, и сам не очень довольный сценарием, явно поощрял мое творчество. С сыном в тот период я виделся редко, в Москве бывал наездами, встреч с Ольгой теперь избегал сам, и радовался, что она меня не ищет. Одним словом, все было настолько хорошо, что по теории относительности долго продолжаться не могло.

И гром грянул. Наша картина уже была смонтирована и готова к показу худсовету студии, когда мне позвонил Шумский и какимто деревянным, неживым голосом потребовал, чтобы я немедленно приехал к нему домой. Сидя на диване, он раскачивался, как еврей во время молитвы, и чтото бурчал себе под нос. Всегда опрятный и даже щеголеватый, был Шумский небрит, в какойто застиранной ковбойке и старых тренировочных штанах с пузырями на коленях. На столе стояла початая бутылка коньяка. Мое появление вывело его из транса. Обхватив голову руками, он не сказал, а скорее простонал:

– Все пропало. Твоего любимого Куликова выгнали из погранвойск, разжаловали и исключили из партии. В Госкино уже все известно. Мне сказали, что фильм с таким прототипом на экраны выпускать нельзя.

Сраженный этим известием, я рухнул на диван рядом с Аликом, не представляя, как могло такое случиться. Николай, примерный служака, лучший командир лучшей погранзаставы – и разжалован, выгнан, исключен. Немного успокоившись, Шумский рассказал, что на заставе была какаято драка, Куликов избил солдата, кидался на него с ножом. В общем – чудовищная история.

– Я не верю, что Коля мог себе такое позволить. Надо лететь в штаб погранотряда и все выяснить на месте, – брякнул я первое, что мне пришло в голову.

Шумский уставился на меня уже осмысленным трезвым взглядом, потом внезапно расхохотался, расцеловал в обе щеки:

– Какой же ты молодец. Умница! Как я сам до этого не додумался? Конечно, надо лететь и на месте все выяснить. Ты и полетишь, тебя же там теперь каждая собака знает. Конечно, командировку никто не даст. Но у меня есть деньги…

*

Вечерним рейсом я вылетел в Узбекистан, поздней ночью был на месте, устроился в уже знакомом офицерском общежитии – коробка московских конфет избавила меня от лишних формальностей. Утром, за завтраком, подсел за стол к знакомому пограничнику. Он узнал меня сразу и тут же поведал мне печальную историю, что произошла на заставе Куликова. Случилось следующее. На заставу пришло пополнение. В основном ребята из Таджикистана. Вечером они устроили драку, дневальный сообщил командиру. Когда Николай ворвался в казарму и попытался разнять дерущихся, один из них бросился на него с ножом. Капитан нож выбил, заломил озверевшему солдату руки, связал его ремнем и отволок в каптерку, где и запер до утра. Бдительный замполит Зарубин, презрев субординацию, отправил рапорт не в штаб отряда, а сразу в Главное политуправление погранвойск СССР. Он «сигнализировал», что капитан Куликов избил новобранца, угрожал ему ножом, а потом проявил особую жестокость, заперев связанного солдата в неотапливаемом помещении. О том, что избитый капитаном Куликовым бандит во время драки поранил ножом несколько сослуживцев, в рапорте не было сказано ни слова. Расправа над капитаном Куликовым, так же как и повышение в должности и в звании старшего лейтенанта Зарубина, последовали незамедлительно. Встречаться со мной Игорь Зарубин, теперь уже капитан, категорически отказался, о чем мне поведал дневальный. Я не настаивал.

В штабе погранотряда всю эту историю мне нехотя, но подтвердили. Здесь знали Николая как отличного офицера. Я спросил, почему они не заступились за своего офицера.

– Плетью обуха не перешибешь, – обреченно высказался подполковник из штаба.

– Если они отдали своего человека на растерзание, значит мы должны сами добиваться справедливости, – решительно заявил Шумский, когда я, вернувшись, поведал ему эту историю.

Дальше – рутинно и неинтересно. Режиссер Александр Шумский, сменив любимые джинсы и замшевую курточку с бесчисленными блестящими «молниями», облачился в свой лучший костюм с лауреатской медалью на лацкане и отправился по инстанциям. Звонил какимто знакомым генералам и даже побывал в ЦК партии. Через полгода капитана Куликова восстановили в звании и должности, вернули партбилет. Что стало с Зарубиным – не знаю. Кажется, его опять повысили – дерьмо, как известно, не тонет.

На премьере фильма в Доме кино Коля сидел рядом со мной. На его парадном мундире орденов и медалей было побольше, чем у иных штабных генералов. А мне ведь ни словом не обмолвился о своих подвигах, скромник.

*

Набоковское (или довлатовское) «случайность – логика фортуны» сработало еще раз. В главном управлении погранвойск фильм отметили премией, а спустя несколько месяцев Шумский пригласил меня и исполнителя главной роли в ресторан Дома кино.

– Завтра будет указ, – поднял он бокал, наполненный шампанским. – Нам троим присвоено звание заслуженного артиста Республики. – И, не дожидаясь, пока мы придем в себя от ошеломляющей новости, осушил бокал до дна, довольный произведенным эффектом.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

У нас обчистили кассу. Произошло это ближе к обеденному времени, денег было еще немного. За несколько дней до этого пришел на работу новый официант. Интеллигентного вида молодой человек, аспирант, изучает редкие диалекты арабского языка. Свободно владеет английским и французским. Но денег на жизнь катастрофически не хватает. К тому же есть невеста – дело молодое. Поэтому решил в свободное время подрабатывать официантом.

Азиз, как мы считали, для нас просто находка. Паша, в обмен на обещание позаниматься с ним английским, преподал новичку несколько уроков, показал, как надо сервировать стол и, кажется, посвятил еще в некоторые тонкости своего непростого искусства добывания денег. С гостями Азиз общается легко и непринужденно, умеет рассказать про предлагаемое блюдо так аппетитно, что после его рассказа и жареные гвозди деликатесом покажутся. Целую неделю не могли на него нарадоваться.

В пятницу Азиз зашел на кухню, попросил у молодого повара Славика плейер и пятьдесят рублей на полчасика. Объяснил, что должен в метро встретить товарища, который привезет для него деньги, переданные родителями. Плейер нужен, чтобы не скучно было ждать товарища, пятьдесят рублей – спуститься в метро. История выглядела правдоподобно. Почему и не выручить товарища по работе. На выходе из ресторана «товарищ по работе» открыл кассу, что было несложно, забрал наличность – и был таков.

*

В уголовном праве есть такое предостережение: нельзя провоцировать преступление. Но это в теории. Мы в ресторане то и дело создаем соблазны для персонала. Официанты имеют доступ к кассе, повара – к продуктам, кладовщица рассчитывается с поставщиками и какие у них складываются шашни, только им и известно. Даже разнорабочий дядя Леша и тот умудрился оскоромиться. По нескольку раз на дню он, гремя стремянкой, заявляется в зал, меняет лампочки, шумит, имитируя кипучую деятельность. На замечания администратора, что в зале, мол, люди обедают, отвечает снисходительно: «Ничо, они мне не мешают». На вопрос, отчего же лампочки перегорают так быстро, поясняет с неистребимым житомирским акцентом: «ховно китайское, вот и хорят».

Наталья Николаевна произвела нехитрый эксперимент. Приехала в ресторан до начала рабочего дня, села в зале, разложила для отвода глаз бумаги. Дядя Леша, стоя на стремянке, возился все с теми же пресловутыми лампочками. Потом спустился вниз, попросил у директора денег, исчез на часок, вернулся порозовевший, повеселевший. Мурлыча под нос «Червону руту», вкрутил лампочки. Ближе к вечеру настроение у него испортилось, он снова пошел за деньгами. Услышал от директора неприятное для себя, к тому же денег так и не получил. Прихватил купленную на ресторанные деньги электродрель. Больше мы его не видели.

*

К концу месяца обнаружились долговые счета. Задолжал наш постоянный гость Русланчик. Впрочем, этим именем он позволял себя называть только девицам, неизменно его окружавшим. От официантов требовал почтительного обращения «князь». Обслуживал «князя» неизменно официант Дима. На мои замечания по поводу долгов ответил флегматично и не совсем по существу:

– Он же князь, к тому же постоянно к нам ходит. Куда он денется – отдаст.

Угрозу вычесть долг из зарплаты Дима выслушал спокойно. В обед «князь» явился снова. Его сопровождали две визгливые размалеванные девицы в таких коротких юбках, что отсутствие этой детали туалета было бы незамеченным. Дима бросился навстречу с улыбкой, усадил гостей за лучший столик, подал меню, отошел в сторонку. Через минуту в зале послышался пронзительный свист – это «князь» подзывал официанта. Еще через несколько минут, сгибаясь под тяжестью подноса, Дима расставлял тарелки, бутылки. Потом взял на мангале блюдо с нежными, хорошо прожаренными золотистого цвета ребрышками ягненка, поставил его прямо перед Русланчиком. Урча, как голодный пес, этот явно не аристократического происхождения субъект накинулся на баранину. Жир стекал у него по подбородку, он утер его краем скатерти. Обглоданные ребра ягненка кидал себе под ноги, прямо на пол. Засаленной рукой обхватил сидящую рядом девицу. Та поморщилась, но не отстранилась.

Меня корежило от этой сцены, но я стоически решил досмотреть до финала мерзкую постановку. Потом меня позвали к телефону. Когда я вернулся, Дима любовно рассматривал тысячную купюру, полученную «на чай». Счет «князь» опять не оплатил, пообещал – завтра. Утром явился один, хмурый, с черной щетиной на небритом подбородке, потребовал сто пятьдесят водки и бутылку нарзана. Я запретил его обслуживать. Через минуту раздался возмущенный крик:

– Какой еще шеф, я сам – шеф. Тащи водку, а то разнесу ваш сарай вдребезги!

Направляясь к его столу, я понимал, что мне не следует вмешиваться в эту историю – зачем, спрашивается, я плачу зарплату всем этим администраторам, директору? Но злость – плохой советчик, охваченный этим чувством, я был не способен совершать разумные поступки.

Сдерживая себя от ярости, положил перед кавказцем его неоплаченные счета, пояснив скрипучим голосом:

– У вас накопились долги, оплатите сначала эти счета, потом мы вас обслужим.

«Князь», казалось, остолбенел.

– Ты с кем разговариваешь?! – заорал он. – Я богатый человек, я чаевые меньше тысячи не даю твоим халдеям. Тащи водку!

Как ни странно, этот крик меня успокоил. Так визжать может только неуверенный в себе человек.

– Ну раз ты такой богатый, оплатить счет для тебя не проблема… – возразил я ему.

– Ах, так? – взвизгнул он и схватился за телефон.

Через несколько минут у нашего входа взвизгнул тормозами огромный черный джипяра – этакий дом на колесах. В зал ввалился здоровенный детина – видимо, для устрашения прибыло подкрепление.

– Эй ты, – явно обращаясь ко мне, заорал кавказец. – Иди сюда.

И когда я подошел, продолжил с угрозой:

– Мне недавно предложили купить этот ресторан. Я отказался, на хер он мне нужен. Теперь нарочно куплю. А тебя не выгоню, ты здесь швейцаром будешь работать.

– Тебе же хуже, – ответил ему хладнокровно. – Если я здесь буду швейцаром, то и на порог тебя не пущу. Плати по счетам, иначе вызовем милицию. И вообще, не надо пустых разговоров.

Говорил я спокойно, голоса не повышал, но именно эта, мало действующая на других разгулявшихся гостей угроза на сей раз сработала отрезвляюще. Буян расплатился, водку все же снова заказал и выпил и, не оставляя никаких чаевых, хлопнул дверью. На этот раз официант его не провожал.

Через несколько минут Дима стоял возле кассира и чтото канючил. Да, у нас теперь есть кассир, решили, что так надежнее будет. Ольга, дородная матрона бальзаковского возраста, явно благоволила молодым официантампарням, но на сей раз с Димкой была чрезвычайно строга. А когда он отошел, заметила с ухмылкой:

– У Димочки сегодня траур, князь чаевых не оставил, нечего в автоматах просаживать.

Всем нашим было хорошо известно, что каждый заработанный рубль Дима проигрывает на игральных автоматах в соседнем ресторане. Никто не слышал, чтобы ему хоть раз улыбнулась удача, но он с маниакальностью неизлечимого человека продолжал играть. Работать он умел, обслуживал превосходно, чаевыми его не обделяли, так что страсть игрока была постоянно подпитана.

*

– Завтра утром еду на базар, так что буду ближе к обеду, – объявила мне Наталья Николаевна. – Надо бы нашего Стасика проверить. А то он утверждает, что цены на рынке постоянно растут, а я вчера в супермаркете возле дома рыбу и зелень купила дешевле, чем он с рынка привозит. Так что я договорилась с мужем, он отвезет меня на своей машине, и я сама закуп сделаю.

Вернулась Наталья мрачнее тучи. Цены оказались не просто ниже, чем те, которые показывал нам экспедитор Стас, а ниже многократно.

Когдато в самом начале моей ресторанной деятельности премудрый «академик» Юра Рыбаков наставлял меня: «Если экспедитор ворует у тебя на продуктах десять процентов – это нормальный экспедитор, поскольку честных в природе не существует по определению. Но вот если он берет больше десяти процентов, ищи другого, а этого гони сразу. Каждый лишний день его работы – ежедневные убытки». Как и во всем ином, что касалось ресторанов, он оказался абсолютно прав.

Вечером с экспедитором состоялся тяжкий разговор. Для начала мы с Натальей просто положили перед ним накладные, выписанные продавцами. Стас глянул мельком, воззрился на директора, нахально спросил:

– Ну и что? – меня он, вроде, не замечал.

– Как, что? – возмутилась она. – Ты же нас просто обкрадываешь. Такое впечатление, что ты не обычные продукты покупаешь, а сплошные деликатесы. Зелень по тысяче рублей за килограмм – виданное ли дело! Да к тому же расходы на бензин у тебя растут от месяца к месяцу. Пьешь ты этот бензин, что ли?

Стас демонстративно отвернулся от директора, спросил хмуро меня:

– Вы тоже так считаете?

– Что же тут считать, факты говорят сами за себя, – и, кляня себя за мягкотелость, я, признаться, симпатизировал этому человеку, добавил: – Короче, так. Или ты даешь нам твердое слово, что будешь покупать продукты по реальным ценам, или мы расстаемся.

– Значит, расстаемся. – ничуть не колеблясь, заявил Стас. – Посудите сами. У меня жена, ребенок, матери в Молдавию надо денег отправить, за квартиру заплатить. Где на все набрать? Ладно, как говорится, спасибо за все. Поищу себе работу, где платить будут больше. Мне кому ключи от машины отдать?..

*

Пришла беда – отворяй ворота, думалось мне после очередного ЧП. Но я ошибся. Никаких ЧП у нас не происходило, а было просто планомерное воровство, где каждый тащит, что удается, в зависимости от близости к материальным благам. На сей раз «протекло» на складе. Снежана внезапно улетела на Украину, где заболела ее дочь, за которой присматривала бабушка. Наталья Николаевна вынуждена была ее подменять. Через пару дней приехал поставщик, разгрузил упаковки с водой, зеленым горошком, майонезом… Спросил Наталью Николаевну, как, мол, рассчитываться будем.

– Деньгами, как же еще? – ответила она рассеянно, занятая подсчетами коробок и упаковок с продуктами.

– А, ну понятно. А то ведь Снежаночка уехала и никаких указаний не оставила. А мы ей либо деньгами «откат» оставляли, либо продуктами, в зависимости от ее пожеланий. Так что, как скажете, деньгами так деньгами, – и он протянул опешившей директрисе несколько купюр.

*

Еще во времена Сан Саныча первого ктото привел к нам в ресторан восемнадцатилетнего оборванца. Маленькому и тщедушному, ему и четырнадцатьто лет можно было дать с трудом. Славик поступил на обучение к Сан Санычу. Чистил картошку, перебирал и мыл овощи, выполнял ту рутинную работу, которой чурались повара, но без которой на кухне было не обойтись. Получал соответствующую своей квалификации, вернее отсутствию таковой, мизерную оплату, которой был на первых порах чрезвычайно доволен. Физиономия его округлилась, он приоделся, выглядел молодцом.

Потом забастовал, заявил Сан Санычу, что вообщето хотел бы стать космонавтом, а тут – грязная картошка да моркошка. Наставник засопел сердито, вытащил брючный ремень и поотцовски выбил из Славика космическую дурь. Урок пошел впрок, к тому же Сан Саныч и сам изменил тактику, стал делиться со Славиком секретами своего мастерства. Когда Сан Саныч окончательно «заболел» и ушел от нас, его ученик по безвыходности занял место повара. Кстати сказать, справлялся совсем неплохо.

Он очень изменился. Приобрел степенные манеры, в голосе появились уверенные и даже повелительные нотки, вроде и ростом стал повыше. От старших по возрасту поваров терпел обращение «Славик», от официантов требовал, чтобы его называли «Вячеслав». Они уступали, но произносили его полное имя всегда с какимито издевательскими интонациями. Как им это удавалось, даже я, бывший актер, не мог взять в толк. На день рождения я подарил ему свою кожаную куртку. Он ею очень гордился, с сожалением снял только с наступлением летней жары. Потом Славик влюбился.

Надо сказать, что ресторанные романы – особая часть жизни большинства тех, кто здесь работает. И если длиннющий телесериал «СантаБарбара» в итоге все же закончился, то ресторанные «мыльные оперы» не заканчиваются никогда.

Избранницей Славика стала официантка Олеся. Точная копия куклы Барби, она и глупа была, как кукла. Гости ее не жаловали, обслуживала она лениво, на просьбы чтонибудь посоветовать, отвечала односложно:

– Смотрите меню, там все написано.

Даже на комплименты и обидные замечания не улыбалась и не сердилась, проявляя тупое равнодушие.

Роман Славика с Олесей приобрел особую интригующую остроту, потому что у влюбленного был соперник. Молодой повар Витя, прошедший когдато обучение и стажировку в известнейшем московском ресторане «Пушкин», тоже оказывал «Барби» знаки внимания. Оба влюбленных прокладывали путь к сердцу избранницы через желудок. Работая одну смену в европейском зале, а другую – в японском, Олеся равномерно дарила благосклонность обоим молодым людям. Весь ресторан внимательно следил за развитием событий.

Пользуясь, как говорится, служебным положением, повара старались изо всех сил, демонстрируя чудеса кулинарного искусства. Олеся перестала есть за общим столом с персоналом. Да и зачем? Славик тащил специально приготовленные замысловатые горячие ролы, которые она обожала и поглощала в несоответствующем ее комплекции количестве. Витя, великолепно готовящий яблочные и вишневые штрудели, песочные пирожные, угощал любимую десертом. Понятно, что все это делалось тайком от администрации, пока история не получила печальное завершение.

Влюбленные и ослепленные своим чувством рыцари, решили выяснить отношения между собой. Ночью, после смены, они сначала вели «толковище», почти нашли общий язык и какойто невнятный компромисс. Решили это дело обмыть. Сначала тащили из японского зала доступное для Славика японское пиво и сливовое вино, потом, разгоряченные и потерявшие всякие ориентиры, умудрились открыть замок склада и перешли к более крепким напиткам. Сохраняя остатки порядочности, сбегали в магазин и купили немудрящую закусь – сырки, чипсы. «И все хорошее в себе доистребили», как пел гениальный и незабвенный Владимир Семенович Высоцкий. Позабыв о примирении, каждый схватил на своей кухне по ножу. К счастью, в ход свой профессиональный инструментарий не пустили. Вцепились друг другу в глотки, разбили носы, зачемто выломали дверь в женском туалете. Ристалище проходило в вестибюле. За собой они оставили перепачканные кровью кресла и диван, на полу – пустые бутылки и обрывки от упаковок, одним словом, неопровержимые следы современной дуэли.

Каялись оба истово, в сторону Олеськи клялись, помоему, неискренне, больше не глядеть. Через месяц Славик хмуро выразил желание поговорить со мной тетатет. Заявил, что уходит, потому что ему в другом ресторане предложили зарплату в четыре раза больше. Горделиво, но получилось довольно смешно, вздернул подбородок, сказал, что ценит добро и, будучи честным человеком, о своем уходе предупреждает заранее.

Я пытался его отговорить. Убеждал, что человек и специалист он еще совсем молодой, зарплата, которую ему сулят, скорее всего, просто замануха и его наверняка обманут. Все было тщетно.

Через полгода одна из сердобольных поварих попросила меня поговорить со Славиком, сам он ко мне подойти постеснялся. Передо мной предстал тот самый паренек, которого я два года назад увидел впервые – оборванный, грязный, с затравленным взглядом. Пророчил я ему, как выяснилось, истину. Его обманули. Проработав три месяца, он не только не получил ни копейки, но был изгнан в толчки, так как пытался «права качать». Перебивался случайными заработками, ночевал у знакомых, летом перебрался на садовую скамейку в парке, замерзая с наступлением осени, явился к нам. Я сжалился над бедолагой, взял его на работу.

Потрясенный моим благородством, Славик расплакался, обещал трудиться не покладая рук. Слово свое он поначалу держал. Потом вернулась из отпуска Олеся. Их роман вспыхнул с новой силой.

Когда он подарил ей колечко и зимние сапожки, я понял – жди беды. Так и случилось. Славик вытащил из ресторана восемь килограммов продуктов, все дорогостоящие, и продал их в одном из ресторанов неподалеку. Уличенный в этом, скрылся. Больше я его никогда не видел.

*

Наталья Николаевна пригласила меня к себе домой, на пельмени.

– Хоть домашненького поешь, – добавила она, хотя все реже и реже обращалась ко мне на «ты».

Горькими оказались те пельмени. Когда мы насытились и собирались с ее мужем выйти на балкон покурить, она решительно объявила супругу:

– Побудь в другой комнате, нам с Игорем надо поговорить.

Видимо, заранее предупрежденный, он безропотно удалился.

– Я так больше не могу! – и Наташа расплакалась. – Это не кабак, как ты говоришь, а какойто бардак. Повара и официанты пьют, воруют продукты, обманывают посетителей. По ночам, особенно после банкетов, целые оргии устраивают. Недавно, мне рассказали, девчонки голые на столах плясали, а мальчишки поливали их шампанским. А после тянули жребий, кто с кем спать ляжет. Чтобы, значит, все у них посправедливому было. Кассир вместе с администраторами наловчились отменять счета и попросту кладут деньги в карман. Бармены таскают из магазина «левую» безакцизную водку, разбавляют коньяк. Это уже не шутки, если попадутся проверяющим, штрафом не отделаемся. Ты заметил, как часто я меняю барменов. Да что толку, одного уволишь, на смену ему точно такой же приходит. Складывается впечатление, что друг другу передают эту эстафету. Даже посудомойщицы и те тащат домой посуду, ложки, вилки, стиральный порошок, моющие средства и вафельные полотенца… Я не могу за всем этим уследить. У меня ни рук, ни глаз не хватает. То, что вижу, стараюсь исправить, даже тебе не всегда говорю – стыдно. Но я не справляюсь. Мне надо уходить. Ты рассчитываешь, что я контролирую все, что у нас происходит. А они обводят меня, как девчонку.

– Послушай, Игорь. Я твердо все решила. Мне нужно уходить, – решительно повторила она после долгой паузы. – Не возражай, это в твоих интересах. Тебе нужен опытный директор. Такой, который знает ресторанный бизнес, экономику, умеет контролировать технологический процесс. Спасибо тебе, конечно, ты и меня, и всю нашу семью выручил, когда взял меня на работу. Но я хочу остаться порядочным человеком и именно поэтому должна уйти, – твердо заключила эта женщина, достойная всякого уважения.

Возвращаясь от Натальи, я вспомнил, как в конце первого месяца своей работы она сдавала отчет в бухгалтерии. Главбух, пожилая женщина, всю жизнь проработавшая в общепите, проверив директора, восхитилась:

– Поздравляю, Наталья Николаевна. У вас недостача – пять рублей. Такого даже я не припомню. Это, считайте, в плюсе.

Наталья нахмурилась, сказала, что быть такого не может. Потребовала от бухгалтера все перепроверить. Та наотрез отказывалась искать злосчастные пять рублей, на которые нынче и спичек не купишь. Директор настаивала. Перепроверка документов заняла больше двух часов. Пять рублей нашлись.

Ну где я еще найду такую?..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Сначала разрушили Берлинскую стену. Потом, что казалось невероятным, приказала долго жить направляющая и мобилизующая все силы и помыслы населения шестой части земной тверди – КПСС. Какието хулиганы, впрочем, теперь уже точно известно, какие именно, заперли в черноморском Форосе законно назначенного президента СССР, поотключали ему все телефоны, в итоге под конвоем привезли в столицу и заставили отречься от коммунистического и государственного престола. Безвольный демагог, мечтатель и фантазер, подобно книжному персонажу Васисуалию Лоханкину, наш бывший кормчий воспринял отречение от должности и сопутствующих ей льгот и привилегий стоически и философски – значит, так надо.

Дальше события закрутились быстрее, чем разноцветные камешки в детской трубочкекалейдоскопе. На несколько часов власть захватил ГКЧП, после чего самозванцев определили в «уютные» камеры «Матросской тишины». Временщик – председатель КГБ Бакатин подарил американскому послу документацию о сверхсекретной системе подслушивания в здании посольства США в Москве. Складывалось такое впечатление, что Бакатина из МВД в КГБ перевели с однойединственной целью: раскрыть секрет некогда могущественной организации, которая десятилетия держала в страхе чуть не полмира. Американский дипломат от такого небывалого в истории спецслужб подарка ошалел, но принял, не забыв при этом заметить, что подарок советской стороны его государство ни к чему не обязывает.

Чем дальше, тем стремительнее развивались события. В декабре девяносто первого семеро мужиков пробрались тайно в непролазную Беловежскую пущу. Медведи в зимней берлоге, как известно, впадают в спячку. Эти же разгулялись вселенски. Под перцовочку либо горилку, охраняемые особым спецподразделением (каждому бойцу преломить кости человеческие, что сухариком хрустнуть), эти семеро простым росчерком пера уничтожили огромное государство.

С самого детства я слышал, что наш Союз Советских Республик – есть нерушимое братство. Семеро «медведей», представляющих всего три союзные республики, положили с прибором на двенадцать остальных братьев и сестер. Не проводя референдума, поскольку мнение такого быдла, которым им представлялся народ, их не интересовало, ни оповестив ни одну из международных организаций, включая ООН, эта «великолепная семерка» вторглась в судьбы, жизнь, само существование сотен миллионов людей. Совесть их при этом оставалась кристально чистой, поскольку так и не получила применения. Потом много еще чего случилось.

По Москве, как автобусы, передвигались танки, обстреливали Белый дом и телевизионный центр в Останкино, лилась кровь, гибли люди. А политики, взобравшись на баррикады, кричали в микрофоны, мегафоны и просто самодельные рупоры – каждый свое.

В итоге всех перекричал самый габаритный, колоритный и зычный из них, преодолевший нелегкий номенклатурный путь от Уральского хребта до белокаменной. Взобравшись на политический олимп, он отряхнул со своих ног коммунистический прах, демонстративно вышвырнул партбилет и принялся за возделывание демократии, решительно выкорчевывая мешавшие ему «сорняки».

*

Борис Николаевич был фигурой эксцентричной. Возглавив партийцев Москвы, он однажды ранним утром, правда, все же прихватив телохранителей, отправился на отдаленный захолустный рынок. Да не рынок даже в полном понимании слова, а так – три торговки, две морковки. Взгромоздившись на какоето возвышение, громовым голосом провозгласил: «Товарищи! Я – первый секретарь Московского городского комитета коммунистической партии Советского Союза Борис Николаевич Ельцин!» Был погожий воскресный день. Домохозяек и любителей утреннего пива на рынке было достаточно. Они собрались послушать импозантного, с благородной сединой, мужчину.

– Ну что, товарищи, – обратился к толпе оратор. – Как цены, не жмут?

Поскольку мы, люди простые, искренне полагаем, что дешевыми могут быть только бесплатные продукты (конечно, лучше если б за них еще и приплачивали), то толпа, мгновенно признав в заклятом коммунисте барина, дружно изображая возмущение, загудела:

– Жмут, родненький, как же им не жать, батюшка. Не напасешься на мироедов. Надо бы их к ногтю.

Борис Николаевич, окруженный доброхотами, немедленно отправился прижимать к ногтю означенных мироедов.

В хлебной палатке, сверкая металлическими зубами, первого коммуниста Москвы, вытянувшись по стойке «смирно», приветствовал пожилой мужик с черной перчаткой, натянутой на протез руки.

Промыкавшись два года по госпиталям, израненый солдатпехотинец вернулся в родную Москву. Власти выделили ему на рынке площадку, на которой он соорудил дощатую палатку, где фронтовик стал продавать по карточкам хлеб, крупы, сахар. Так он и стал одновременно заведующим, продавцом и даже грузчиком этой торговой точки. Ослепительная улыбка бывшему фронтовику не помогла. Ельцин набросился на него с упреками за ограниченный ассортимент, обвинив, что тотде самолично наносит непосредственный урон здоровью горожан. И даже обвинил в саботаже. Толпа сочувствовала молча – ветеранафронтовика в районе хорошо знали и уважали за добрый нрав да еще за то, что благодаря его стараниям хлеб в палатку привозили каждый день дважды и даже вечером можно было купить свежую теплую булку.

Посчитав свою миссию перед народом на этот день выполненной, Борис Николаевич убылис. На следующий день собрал большое совещание – тогда это называлось неповоротливым, как телега, словом «совхозпартактив», без репетиций и не выговоришь. Так вот, на этом самом активе Ельцин с партийной прямотой и принципиальностью заклеймил того самого инвалидафронтовика из хлебной палатки на крохотном рынке. Выходило, что во всех недостатках и преступлениях, что творились в отечественной торговле, только этот рыночный «упырь» и виноват. Ни Министерство торговли, ни прочие государственные и партийные организации упомянуты в качестве виновных на том совещании не были.

Когда Борис Николаевич вынужден был оставить свой высокий партийный пост, его стали преследовать какието невероятные истории. То он падал с моста в реку, где любой иной расшибся бы непременно, то на него покушались какието злоумышленники. Народ, понятное дело, всегда за страдальцев, Ельцину сочувствовали. К тому моменту, когда он взбирался на баррикады, потом разогнал верховный совет, он уже приобрел популярность, массы были на его стороне. Изменив конституцию, гимн и флаг, новый рулевой повел страну по рельсам, которые прокладывал сам.

Называя свою паству им же изобретенным неологизмом «россияне» (это слово он всегда произносил с душевным подъемом), президент с невиданным энтузиазмом разорял страну.

При этом призвал подключиться к этому интересному процессу любого желающего. Не очень задумываясь над словами и последствиями своего призыва, произнес буквально следующее: «Вы возьмите ту долю власти, которую сумеете проглотить». Это где же, интересно, он видывал таких скромников, что от горячего пирога отламывают лишь скромный кусочек, оставляя самые сочные и сытные куски сотоварищам? Не у себя ли в КПСС? Аппетит, как известно, приходит во время еды, особенно, когда еда – на дармовщинку. Так что власть проголодавшиеся наши сограждане глотают по сей день, да все никак не наглотаются.

Ближайшее окружение самого Бориса Николаевича, где члены семьи имели далеко не последний голос и не самый плохой аппетит, в этом «папе» старательно помогали. Когдато про комсомольских функционеров ходила байка, дескать, от обычных людей их отличает то, что они работают как дети, а пьют как взрослые. Разом отрезвев и повзрослев, бывшие лидеры коммунистического союза молодежи, теперь составляли чуть ли не основу нового класса нуворишей. Они скупали заводы и целые отрасли промышленности, открывали банки, выкорчевывали лесные массивы, чтобы построить на их месте элитные виллы и коттеджи, фешенебельные гостиницы и места увеселений. А у простых людей отняли все, что наживалось годами. Кучка разбойников безнаказанно повергла в нищету огромную страну.

На улицах появились зарубежные лимузины с дочерна затонированными стеклами, среди них преобладали джипы. Из окон автомобилей, так же как и на улицах, постреливали. Сводки новостей напоминали краткие изложения гангстерских боевиков. Перемежались они ежеминутной назойливой рекламой, из которой мы узнавали, чем одни женские прокладки выгодно отличаются от других и как вести себя представительницам прекрасного пола, чтобы в белых брючках безбоязненно ходить в критические дни. Реклама сообщала, какое именно зарубежное снадобье избавит от грибка ногтей и излечит геморрой, что сникерс и бутылка кокаколы прибавят энергии, а марокканские мандарины вкупе с особо прочными презервативами привнесут мир и покой в семейную жизнь.

Изменилась и мода. Мужчины щеголяли в малиновых пиджаках, парни помоложе предпочитали кожаные куртки, преимущественно черного цвета, а также расцветки павлиньего хвоста спортивные костюмы, в которых могли с одинаковым успехом валяться с девчонкой на лужайке и пойти в Большой театр, если, конечно, столь дикая мысль пришла бы им в голову.

В обиход вошли непонятные и невесть откуда взявшиеся словечки, целые фразы. Народился, сразу взрослым, а потому пьющим, курящим и матерящим всех и каждого, целый социальный класс – новые русские. Их опасались, ненавидели и уважали – одновременно, что получило свое отражение в многочисленных анекдотах. Старый еврей подходит к новому русскому и говорит: «Папа, дай денег». Или вот еще шедевр народного творчества: «К священнику приходит новый русский и говорит, что у него умер брат. Настаивает, чтобы во время отпевания батюшка назвал покойного святым. Батюшка отнекивается – никак невозможно, кощунство это. Новый русский сует ему пачку денег – «котлету» и грозит: либо святым назовешь, либо на ремни порежем. Идет служба. Священник произносит: «Братья и сестры. Мы провожаем в последний путь такогото. Покойный был страшным человеком, насиловал, грабил, убивал, руки его были не по локоть, по плечи в крови. Но он был святым, по сравнению с тем упырем, что стоит сейчас за моей спиной».

В магазинах изменились не только товары, но и ценники. Теперь после каждой цифры стояло лаконичное, но многозначительное «У.Е.» Эти самые «У.Е.» уе…али всю страну, превратив наши рублишки в никчемную труху.

В России шел бесконечный перфоманс под названьем «созидание страны». Под наши патетические кантаты Запад с удовольствием приветствовал это шоу. В преддверии объединения Европы лучшего подарка трудно было и желать. Американские режиссеры скромно пожинали плоды своего разрушительного сценария.

*

Я не люблю вспоминать те годы. Кому охота признаваться, что ты превратился в ничтожество. Свою лепту в мое падение внесла и Ольга.

После триумфальной премьеры «Границы», внезапного и неожиданного присвоения звания заслуженного артиста, наша группа еще какоето время грелась в лучах славы. Ездили с творческими отчетами по союзным республикам, выступали перед зрителями. Бурные события, происходящие в стране, оттеснили кино даже не на второй план, а на задворки. О театре и говорить не приходится.

В тот день, когда я узнал, что наш драмтеатр не в состоянии больше выплачивать актерам зарплату, мне позвонила жена. Как всегда увидеться со мной ей нужно было безотлагательно. Сидя в вонючем вагоне поезда, я пытался представить, какую очередную каверзу приготовила мне моя отнюдь не благоверная. С того дня, когда она прикатила на погранзаставу, чтобы убедить меня эмигрировать, больше разговоров на эту тему не было. До меня доходили смутные слухи о ее романе с одним очень известным и уже весьма преклонного возраста режиссером. Правда, поговаривали, что его больше интересуют молодые смазливые актеры, нежели хорошенькие актрисы, так что я не знал, чему верить.

Мы встретились в какомто новомодном кафе неподалеку от Белорусского вокзала. Ольга выглядела, как всегда, ослепительно. На нее обращали внимание, узнавали. Несколько человек подошли с просьбой дать автограф. Она расписывалась с обаятельной улыбкой. Все это длилось довольно долго.

– Почему нельзя было встретиться дома? – спросил я с раздражением, когда наконец закончился этот парад поклонников. Ольга ответила, что у Славика сегодня одноклассники, они вместе готовятся к какомуто экзамену.

– Портвейна для подготовки достаточно закупили?

– Пошляк и циник, – остро отреагировала Ольга, после чего немедленно заявила, что так дальше жить нельзя.

После этого последовали стандартные тексты, где превалировали не естественные для нормальных людей слова, типа «мужлан», «ты меня не понимаешь», «я тонкая натура, а ты не замечаешь этого». Я вслушивался плохо. Меня не покидало ощущение, что она играет какуюто роль со скверно прописанными монологами. Выступать в этой пьесе в роли статиста, подающего реплики, мне претило. Но и долго отмалчиваться я тоже не мог. Мне надоело выслушивать подробности и утомительные детали моего эгоистического характера, равнодушия и толстокожести, я невежливо перебил ее, не дослушав очередного обвинения в свой адрес:

– Надо полагать, ты уже все решила за нас обоих. Так что зачитывай протокол общего собрания нашей семьи. Я тебе доверяю.

– Надеюсь, чтото благородного в тебе осталось, и ты не станешь настаивать на размене квартиры. По крайней мере – пока, – это самое «пока» прозвучало из ее уст весьма многозначительно, хотя и с некоторыми сомнениями в интонации. – Светослав уже большой, он сам решит, видеться ли ему с отцом, а если видеться, то как часто. Что же касается алиментов, то я полагаюсь на твою порядочность или ее подобие.

– Не волнуйся, лишнего я с тебя не возьму, – в этой шутке у меня, с сегодняшнего дня безработного, горечи было больше, чем юмора.

Но Ольге было не до нюансов. Всем своим видом демонстрируя оскорбленную добродетель, она оставила меня в одиночестве, полагая свою миссию завершенной. Не знаю, что испытывают брошенные женами мужчины, я в этот момент думал не о своей будущей жизни и даже не о предстоящем разводе, а о том, сколько у меня останется денег после оплаты счета в этом гнусном кафе, где цены наверняка космические.

Не зная точно, куда направиться, я брел по любимому городу и не узнавал его. На улице Горького по тротуарам пройти было невозможно. Их заполонили торговцы. Они сидели на раскладных туристических стульчиках, на кирпичах, просто на асфальте, подстелив газетку. Здесь продавалось все – наимоднейшие одежда и обувь, подержанные, а то и откровенно изношенные вещи, продукты и бытовая техника. Повсюду шныряли юркие людишки и доверительно шептали в ухо: «Чем интересуетесь?»

Думаю, если бы я сказал, что интересуюсь переносным атомным реактором, мне бы его тотчас нашли. Скорее всего, это был бы поломанный пылесос или швейная машинка, но меня бы уверяли до хрипоты, что именно это и есть всамделишный реактор, глядя мне в глаза таким открытым взглядом, на какой не способен даже кристально честный человек.

Но сейчас меня интересовала моя жизнь, а здесь такой товар не котировался. Впрочем, если я все же задал бы подобный вопрос, мне наверняка, за хорошую оплату, дали пару дельных незаменимых советов.

К вечеру я все же напился. До собственного изумления. То есть изумлялся, как мне удалось на оставшуюся в карманах мелочь нализаться до такой степени. Я как бы наблюдаю со стороны за фантасмагоричным спектаклем, где в главной роли – я сам.

Акт первый. Детская площадка, визгливые мамаши требуют, чтобы пьяная скотина убирался отсюда немедленно.

Акт второй. Пивная, пиво водянистое и безвкусное, какойто добросердечный мужик доливает в мою кружку «чернила» – жуткого цвета плодовоягодное вино. На авансцену – «карета подана» – выезжает чудный автомобиль, где в кузове, по нелепой прихоти создателей, зарешеченное окошко. Незнакомые мужчины, среди них даже одна дама, ведут непринужденную беседу, высказывая соображения по поводу маршрута, которым нас везут.

Дивная мизансцена, просто авторская находка. Я стою в одних трусах перед мильтонами и довольно молодой дамой в белом медицинском халате. Не вынимая изо рта дымящейся сигареты, она требует, чтобы я изобразил «позу Ромберга», то есть вытянул вперед руки, а потом поочередно пальцами дотронулся до кончика носа. Доктор мне нравится. Произношу цинично:

– Стоит ли отвлекаться на пустяки, – и, многозначительно оттягиваю резинку трусов, – до решающего шага нам осталось так немного.

Слова мои довольно разборчивы, потому что под колени меня бьют дубинкой и я падаю на дощатый пол, вдыхая аромат мочи.

Акт третий. Меня запирают в камеру (здесь это называется палатой), где еще два десятка таких же, как и я, пьянчуг, храпят, травят анекдоты, опорожняются прямо в углу.

Финал спектакля. Не забыв пнуть под то самое место, где спина теряет свое благородное название, меня вышвыривают из этого гостеприимного заведения. Безработному, без гроша в кармане, мне не место даже в вытрезвителе. Свою порцию унижений я уже получил, а взять с меня решительно нечего.

*

Я жил, стараясь ни о чем не думать. И поступки совершал бессмысленные. Во всяком случае, по прошествии времени, я и сам не мог объяснить, для чего я, допустим, вернулся в город, где служил в театре. Какоето время за мной сохранялась комната в актерском общежитии. Даже не столько сохранялась, сколько некому было меня оттуда вытурить.

Потом общагу продали, как продавали в то время все. Я еще с недельку пробирался, как стемнеет, туда тайком и ночевал, постелив на пол старые афиши. Но както утром меня разбудил рычащий звук экскаватора и первый удар чугунной болванки о стену сотряс ветхое здание. Выскочив в окно, я смотрел, как рушится приют моих былых надежд. Наверное, надо сказать, что на глаза мне навернулась скупая мужская слеза. Но слезы не было. И вообще никаких эмоций не испытывал. Так у стоматолога, после укола, не ощущаешь захолодевшую от анестезии десну. В городе, который я так и не полюбил, делать больше было нечего.

*

Вернувшись в Москву, докучал приятелям, даже малознакомым людям, под благовидными предлогами, а то и без них, оставаясь ночевать. Конечно, я бы мог прийти в отчий дом, но в маленьком, покосившимся от времени и окончательно одряхлевшем нашем домишке, теперь – семеро по лавкам. Вместе с родителями жила моя замужняя сестра с сыномшкольником и двумя орущими младенцамиблизняшками. Ели и спали, что называется, на головах друг у друга. Они бы, конечно, потеснились, без слов приняли блудного, в полном смысле этого слова, сына, но нелепая гордость мешала мне. Сначала я навещал их изредка, врал вдохновенно, что у меня все в порядке. Потом понял, что в обман скоро верить перестанут – мой жалкий вид раскрыл бы эту ложь без всяких слов. Сочинив, что уезжаю в экспедицию на съемки нового фильма, я покинул родительский дом до лучших, как я надеялся, времен.

Вот тут и выяснилось, что для бездомных в Москве мест хоть отбавляй. Недостроенные, полуразрушенные дома были прекрасны для приюта. От бомжей меня отличало только то, что я не шарил по помойкам и мусорным ящикам, не побирушничал на вокзалах и рынках, а каждый день находил хоть какуюнибудь работу. Перебирал овощи в магазине, с бригадой шабашников рыл ямы для посадки деревьев, летом так и вовсе устроился на «блатную» работенку билетера при аттракционах в парке «Сокольники». Жульничал я нахально и безбоязненно. Половину желающих развлечься на аттракционах пропускал без билетов, деньги без зазрения совести оставлял себе. Купил сменное белье, коекакую еще достаточно крепкую одежонку, ботинки для будущей зимы, которые, дабы не сперли товарищи по несчастью, тут же и напялил. Снова пристрастился к общественным баням. Понятно, что не в Сандуны ходил, выбирал, что попроще. Да и не направлялся теперь вальяжной походкой в парную, а спешил в душ. Без всякой брезгливости (какие нежности при нашей бедности?) пользовался брошенными обмылками, а если находил оставленный кемто шампунь, испытывал удовольствие, как некогда от хорошего парфюма.

Возвращаясь поздним вечером в очередную ночлежку, валился спать сразу. Сны мне не снились. И вообще, это был уже не я, а некая тень, призрак, подобие того человека, который увлекался философией Иммануила Канта, блистал остроумием на конкурсе капитанов КВН, достойно и скромно поправлял галстукбабочку на торжественной церемонии по поводу присвоения звания заслуженного артиста.

Не забывал о киностудии, одно время ходил туда регулярно, как на работу. Безработные коллеги ходили стадами. На предложение сняться в массовке откликались немедленно. Один раз знакомый режиссер, пробегая мимо, хлопнул меня по плечу и, изобразив баранье блеянье, видимо, означавшее смех, на ходу бросил:

– Ну, тебято, Юдин, звать не смею, грех использовать в массовке талант заслуженного.

Я все же не терял надежды. В небольшом кафе, их теперь на студии было множество, поставили телевизор. Брал чашку кофе и сидел часами, благо пожилая буфетчица меня почемуто не прогоняла. Часами смотрел новые сериалы, поражаясь увиденному. Чудовищные съемки, невнятные, лишенные всякой логической связи тексты. Убогие декорации. О сюжетах и говорить не приходится – все как один криминальные, стрельба, кровь, предательство. Если смотреть не с начала, трудно понять, где менты, где бандиты. Женские роли усиливали отвращение. У ментов жены либо подруги были такими стервозными, что их следовало сажать в тюрьму только за характер. «Накладок» столько, что я только диву давался. Герой выезжал из дому в сером костюме с однотонным галстуком, а в офис приезжал в совершенно иной одежде. Подполковники носили майорские погоны. Двадцатилетние сыкушки играли почтенных матрон и – наоборот. В конце концов мне и это занятие надоело. С грезами о возвращении в мир кино пришлось расстаться.

*

Только через три года я выгнал себя из этого сомнамбулического состояния. Зайдя во Дворец культуры трансформаторного завода (билеты здесь были не в пример дешевле, чем в современных кинотеатрах), где шел новый фильм с участием Ольги в главной роли, познакомился с миловидной и молодящейся буфетчицей Ниночкой. После окончания сеанса пошел провожать, ощущая на локте ее цепкую лапку, явно державшую меня с намерением не отпускать. Через несколько дней был принят на работу руководителем театральной студии. Директора достославного ДК Юрия Борисовича Гершина, как человека не чуждого искусству, прельстило мое звание и непосредственная причастность к волшебному и дивному миру кино. В подробности своей жизни за минувшие несколько лет у меня хватило ума его не посвящать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Российского лидера британцы наградили престижной медалью – за развитие малого и среднего бизнеса. Я сначала подумал, что они ошиблись, не того лидера наградили. Потом услышал комментарий – наградили авансом, в расчете, что теперьто в России малый бизнес зацветет пышным цветом. Вручали медаль с пышными почестями. Здоровенная такая золотая бляха на собачьей, хотя и тоже золотой, цепи. Лидер улыбался, делал бровки «домиком», признавал, что награда попала по назначению, так и должно быть. Красиво, и в общем правильно, говорил о том, что еще ни в одной стране не удавалось поднять экономику без развития малого и среднего бизнеса. И мы тоже не исключение, все у нас будет, как у всех. Малому бизнесу теперь – зеленую столбовую дорогу, а кто посягнет, тому – укорот. Лидер любит сильные выражения.

Эту речь транслировали все телеканалы, видно, такое было распоряжение. Телевизор висел в нашем ресторанном зале прямо над тем столом, где мне вот уже несколько часов «выкручивали руки» и «промывали мозги» очередные проверяющие. Кивнул на экран и говорю им:

– Может, хватит. Всетаки главный сказал.

Инквизиторы дружно рассмеялись, пахло от них водкой (тото, проверяя бар, они подозрительно надолго там задержались, видно, в качестве напитков сомневались, вот и продегустировали), сказали, что слова к протоколу не пришьешь, вот когда будет соответствующая инструкция, тогда посмотрим.

– А инструкции, дорогой Игорь Аркадьевич, так составлены, дай Бог здоровья нашим начальникам, что мы без куска хлеба никогда не останемся. Нус, продолжим наши игры. Так где вы, говорите, у вас хранятся люминесцентные лампы? Ах, вы не знаете. Да не надо электрика звать, я, если хотите, сам вам могу показать, вы их в пожарном шкафу держите. Как и в любом другом заведении, они просто никуда больше не помещаются, – сказал явно старший из них, улыбчивый такой балагур.

– Стоп, ребята, я все понял. Не надо никаких санкций, обойдемся без лишних формальностей, – я многозначительно полез в карман.

– Э, нет, совсем без санкций нельзя. О родном государстве мы тоже забывать не имеем права. Минимальный штраф, малюсенький такой, почти незаметный, мы вам всетаки оформим. Самый минимальный, чтобы вас не ущемлять.

Маясь от общества этих пираний, главному из них задал мучавший меня вопрос.

– А вот, к примеру, раздобудем мы эти ваши инструкции, изучим их и все сделаем, как положено, и что тогда?

Собеседник сначала рассмеялся, потом стал серьезным и сказал строго:

– Невозможно. Но уж раз вы заговорили на эту тему, поясню. Исключительно для того, чтобы вы больше этим вопросом себе голову не забивали и лишними иллюзиями не отягощали свою душу. Возьмем, к примеру, те же самые лампы дневного света. Их положено хранить в специальном контейнере. Предприятий, которые эти контейнеры изготавливают на всю Москву – два. Стоят они немерено, очередь за ними на пару лет. Допустим, вам некуда деньги девать, вы нашли ходы и вам эти контейнеры сделали вне очереди. Ну, и на здоровье. Тогда мы просто подсчитаем количество ваших столов и стульев, потом пересчитаем обычные электрические лампочки. И как дважды два докажем, что либо у вас лампочек на количество посадочных мест не хватает, либо их излишек. Если не хватает, значит, вы умышленно портите зрение ваших посетителей, если же излишек – сжигаете кислород и опятьтаки наносите вред здоровью граждан. В итоге что? Правильно – опять штраф.

– Но ведь это!.. – я чуть не захлебнулся от возмущения.

– Стоп, не надо поспешных выводов, и тем более не надо произносить вслух то, что вы думаете, иначе нам впоследствии трудно будет находить общий язык.

Как излагает, подлец. Видно, их там не только инструкциям учат, но еще и психологию преподают.

*

Вообщето мне уже давно пора было угомониться. В этих бюрократических «боях без правил» я не выиграл ни одного раунда. И, похоже, не выиграю. Любой ресторан становится немедленной добычей для различного рода проверяющих.

С одним из них мы както крепко попили водки. Он оказался ярым поклонником Мельпомены, мое актерское прошлое расположило его ко мне. Взятку он, конечно, взял, но был со мной откровенен, нашел, так сказать, родственную душу. Поднимая рюмку, всякий раз заплетающимся языком приговаривал:

– Нам не надо девятьсот, налейте два по двести и пятьсот.

Так вот, он велел принести ему калькулятор, туманный взгляд снова стал осмысленным, голос трезвым:

– Гляди, артист. У нас в стране проверять предприятия общественного питания имеют право двадцать девять организаций. Умножаем на четыре – это районная управа, округ, город и федералы. Поскольку по одному мы ходить не имеем права, реже вдвоем, чаще втроем, то умножаем еще на три. Получается 348. В году 365 дней, по выходным не приходим, запрещено. В итоге проверяющих больше, чем рабочих дней в году. Усек? А ты – один. Справишься? Да никогда, даже не мечтай! Поэтому веди себя, как в том женском анекдоте: расслабься и получай удовольствие.

– Ну да, неземное удовольствие, отдавать вам заработанное…

– А посидеть, поговорить, вот так, как сейчас, душевно пообщаться…

Он и впрямь, видно, полагал, что пьянствовать с ним доставляет мне неземное удовольствие. Но устрашающую цифру «348» я крепко запомнил. Да нам и не давали забывать. Приходили, проверяли, обирали как липку. Самые скромные (не по характеру, по должности) удовлетворялись бесплатным обедом и выпивкой, те, кто покруче, напротив – за стол никогда не садились. Зачем им наши напитки? Они попьют во время проверки кровушки, понаматывают нервы твои на кулак, возьмут соответствующий рангу конверт и – до следующего раза.

…Один только единственный раз обошлось без подношений. За несколько дней до новогодних праздников вечером в ресторан ввалилась целая группа людей в милицейских бушлатах. У нас как раз накрывались столы под банкет, Новый год собиралась отмечать крупная фирма, человек шестьдесят. Менты, оставляя на только что надраенном полу грязные лужи растаявшего снега, ринулись прямиком на кухню, у поваров отняли паспорта, вывели их на улицу, запихали в микроавтобус, потребовали на переговоры начальство. И тут я психанул. Бросив на ходу администратору: «Скажите, что ищете меня, потяните время», – запрыгнул в машину и помчался к их районному начальству. С полковником к тому времени я уже был хотя и шапочно, но знаком. Начальник меня выслушал хмуро, пробурчал себе под нос чтото вроде «развели самодеятельность», попросил обождать в приемной. Через стенку я слышал отрывки разговора, властный голос полковника. Потом пытался всучить ему коробку с новогодним подарком. Он остановил меня властным жестом, строго сказал:

– Не меряйте всех одним мерилом, у нас тоже порядочные люди работают.

Когда я вернулся в ресторан, повара на кухне продолжали жарить и шкварить, резать салаты.

*

Но этот случай потому мне и запомнился, что был чуть ли не единственным. А однажды, когда я в самом начале своей ресторанной деятельности проявил «непонимание», нас попросту закрыли. Вот так спокойно, даже без злорадства и без лишних слов.

Эти трое, вопреки обыкновению, заявились в субботу. Я, было, начал бормотать, что по выходным не положено, но меня остановили властногрозным: «Поссориться желаете?» Не проявляя никаких эмоций, выслушали объяснения, что сегодня, в выходной, офис закрыт, уставные документы показать не можем, и вообще, по субботам же проверки не проводятся, вот мы и не готовы. Видно, подивились моему тупому непониманию всего здесь происходящего. Долго пили кофе, заглядывая мне в глаза буравящими взглядами, говорили, что я произвожу впечатление умного человека, а их понять не хочу.

Меня же заклинило. С прямолинейным упрямством повторял, как заведенный: приходите в понедельник. В конце концов им это все надоело. Пошли на кухню, опечатали холодильники, потом на электрощите вырубили и тоже опечатали рубильник. На просьбу разрешить хотя бы вынести из холодильников продукты, лишь усмехнулись. В понедельник по их требованию отвезли документы. В строгом учреждении, где пропуска выписывают, тщательно сверяя паспортные данные, нас продержали часа четыре. В коридоре. Потом позвали в кабинет. Один из давешних проверяющих, наголо обритый, в кожаном костюме, сказал, что сейчас ему некогда, он уезжает на срочную проверку. Когда освободится, посмотрит наши документы. С напутствием «звоните» протянул бумажку со своим телефоном. На наши звонки он не отвечал. Ресторан был закрыт… сорок дней. Люди слонялись без дела, каждое утро приходили узнать, нет ли каких новостей. Новостей не было.

Через сорок дней явились совсем другие люди, сказали что пришли по поручению того самого, в кожаном костюме. С места в карьер заявил, что готов «решать вопрос». Они для виду покрутились еще немного, потом один из них многозначительно прошептал мне на ухо:

– Завтра приеду к вам один, до начала рабочего дня.

Приехал, долго вздыхал, качал головой, чесал затылок с таким остервенением, словно давно не мылся. Часа два, явно с ненавистью двигая авторучкой, заполнял какието бланки – чтобы нас прихлопнуть, его коллегам понадобилось значительно меньше времени. Протянутый мной конверт не открывал, только пощупал, определяя плотность. Протянул мне на прощание крепкую ладонь единоборца, произнес определенно с двойным смыслом:

– Можете работать, впредь не нарушайте.

Своим вниманием нас не обделяли, те самые триста сорок восемь работали без устали. Както раз, дело было в обед, сидела за столиком неподалеку от барной стойки довольно странная компания из трех человек, двое мужчин и дама. Дама пила водку, один из мужиков – пиво, третий ограничился минералкой. Они уже как бы уходили, когда тот, непьющий, подошел к бармену и попросил продать ему бутылку водки. Пояснил, что сильно торопятся и в магазин заезжать некогда. Протянул деньги, бармен направился в кассу – оплатить. Мужик остановил его нетерпеливым жестом.

– Ты что, не понял, мы торопимся, давай водку, а деньги в кассу потом отнесешь.

Взял бутылку. Потом достал красные «корочки», громко и даже торжественно объявил:

– Всем оставаться на местах!

Интересно, кого он имел в виду.

В этот момент я был в зале. Поинтересовался: а что, собственно, произошло? Бармен взял ту самую сумму, что обозначена в меню, где криминал?

В ответ услышал:

– В соответствии с вашей лицензией вы имеете право на реализацию алкогольных напитков с распитием на месте. Закрытую бутылку вы даже на стол ставить не имеете права, не то что на вынос продавать. Тянет на уголовное дело.

– Но вы же сами его спровоцировали! – чуть не заорал я от возмущения.

– Совершенно неверная трактовка. Будучи представителем контролирующей организации, я устроил вашему сотруднику проверку, он ее не прошел, – и провокатор кивнул на своих спутников, – вот и понятые могут подтвердить.

Вздохнул так, словно все происходящее было неприятно ему самому.

– Пока что опечатаем кассу, – прозрачно намекая, добавил: – Потом посмотрим.

В оттенках этих интонаций я уже разбираться научился, отреагировал сразу:

– А сейчас нельзя?

– Сейчас нельзя. Вот провожу своих спутников, позвоню вам, встретимся.

Встретились. Он достал из кармана телефон. Написал несколько цифр, показал мне, написанное стер. Взглянул вопрошающе. Что оставалось делать? Я кивнул.

*

Этим проверкам не было числа. Иногда в день бывало по нескольку проверок. Ну точно как у Высоцкого: «В дом приходишь все равно как в кабак, а приглядишься: каждый третий – враг». В стране выходили всякие обнадеживающие приказы, указы, постановления, устанавливались регламенты для контролирующих пиявок. Ничего не менялось. Хотя нет, суммы поменялись, стали больше – теперь накидывали еще и за риск, на инфляцию, на грядущие и уже наступившие кризисы. Ничего странного, жизньто дорожала.

*

Проверки будоражили, мешали работать, выбивали из колеи. И все же мы работали. Более того. Я осознанно понял, что мне все это нравится. Нравится мой, снова осмысленный, день, нравится спешить в свой кабак. Мне по душе этот людской гул в зале, который, словно волна морская, не раздражает, а успокаивает. Нравится нескончаемая суета на кухне. Все реже и реже вспоминаю я свою прошлую жизнь – новая поглотила меня целиком и полностью, не оставляя времени ни на воспоминания, ни на самокопание, чем раньше увлекался, порой – безмерно.

Все вечера проводил теперь в ресторане. Устраивался за угловым столиком, внимательно наблюдая, что происходит вокруг. Я, как мне кажется, уже начинал понимать, что ресторан – это не супы и салаты, не повара и официанты, даже не просто экономика или бизнес. Это нечто гораздо большее. Такая, если хотите, микромодель нашего бытия.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Мы жили по соседству. Они были младше меня, кто лет на пять, а кто и побольше. С высоты своего «солидного» возраста я на них внимания почти не обращал. В детстве, ранней юности эта разница в возрасте кажется гигантской. Хотя жизненные приобретения и утраты возраст впоследствии нивелируют. К сожалению. Или всетаки к счастью?

Наше Огоньково было типичным подмосковным поселком того времени, но для нас, мальчишек, лучшим местом на земле. Поселок рос, потом стал центром Огоньковского района Москвы. Росли и мы. Однажды, уже возвращаясь домой после занятий в театральном училище, я увидел стайку както враз вытянувшихся подростков, в которых не без труда узнал бывшую соседскую мелюзгу.

– Здорово, Пушкин! – выкрикнул ктото из них ломающимся баском.

– Ну что, решаете, чей бы сад потрясти? – я остановился возле них, вглядываясь и пытаясь определить, кто есть кто.

– Да какой там сад, – отмахнулся Витька Аверьянов. – Вон Сереня сегодня училке циркулем в глаз запустил, вот и думаем, что теперь будет. Наверное, из школы попрут.

– Попал? – с ужасом спросил я соседского Сережку Михеева, живо воображая картину вонзившегося в глаз металлического жала.

– Бог миловал, – повзрослому ответил Сережа.

Пацаны охотно поведали мне эту историю, все же я был постарше, они хотели услышать совет «умудренного жизнью» соседа, к тому же – артиста. Произошло следующее. За какуюто Сережкину провинность учительницаматематичка вызвала в школу мать хулигана. Дело было весной, шла подготовка к Первомаю, матери, работавшей в исполкоме, было не до проделок сына – так он, во всяком случае, решил, и ничего о вызове в школу дома не сказал.

Веру Григорьевну в районе знал каждый, пользовалась она неизменным уважением. Не раз я слышал от взрослых степенное:

– Вера женщина строгая, но справедливая. Если обратишься, всегда выслушает, поможет…

Михеев пришел в школу без матери. На уроке при всем классе училка начала ерничать по поводу занятости Веры Григорьевны. Тон ее показался сыну оскорбительным. Долго не раздумывая, он запустил в математичку циркулем. Металлическим жалом железка вонзилась в доску, исписанную формулами. Училка, как принято говорить в таких случаях, потеряла лицо: визжала дурным голосом, употребляя слова отнюдь не педагогического воздействия. Серега ее не дослушал, сгреб свои тетрадки и книжки, походкой триумфатора покинул класс. И вот теперь должна была наступить неизбежная расправа.

С того дня, встречая подростков на улице, я стал останавливаться, подолгу с ними разговаривал. Они были мне интересны, это совсем новое поколение, так не похожее на нас. Воспитанные пионерской организацией и комсомолом, школьными и родительскими догмами, мы были в своих взглядах зашорены и достаточно ограничены, мыслили теми штампами, что пестрели на лозунгах и транспарантах, а что самое нелепое – верили им. Анекдоты рассказывали шепотом, Павлика Морозова почитали героем, пострадавшим за правду, принципиальность и идею всеобщей коллективизации. А в этих юнцах, хотя немногие годы нас отделяли друг от друга, была какаято самостоятельность мыслей и рассуждений, привлекательная раскованность. Чтото тянуло меня к ним. Хотя, поглядеть со стороны, обычные парни. Они, конечно, не были паймальчиками и зубрилками, в школе занимались так, чтобы родителей пореже огорчать. Гоняли по крышам голубей, летом срывались с шатровыми цыганами, у костра слушали их песни и хвастливые бредни, учились у ромал в карты играть, хотя картами так и не увлеклись. Озоровали, дрались, многие серьезно увлекались спортом – предпочитали борьбу, либо бокс, изучали каратэ и другие восточные единоборства, входящие тогда в моду. При этом не забывали про книги, могли нетнет блеснуть такой цитатой, что даже меня приводили в изумление.

Было, конечно, и между нами много общего. Школьные традиции оставались сильны. У каждого, как когдато и у нас, было прозвище. Чаще всего – производное от фамилии. Сережку Михеева звали Михеем, Витьку Аверьянова – Аверьян. Исключение составлял разве что Женька Люстриков, но с его прозвищем связана целая история.

*

Какойто пацан, года на два постарше, гроза местных окраин, всякий раз встречая Женьку, окликал: «Эй, Люсик, поди сюда». Женька рос парнем самолюбивым, занялся спортом, окреп. Девчачья, и от того унизительная, кличка «Люсик» его коробила, он опасался, что прозвище приклеится. Услышав очередной оклик «Люсик», подошел к обидчику, молча остановился, потом, точно также молча, нокаутировал его. Ктото из стоящих рядом ребят поднял руку Люстрикова вверх, как на ринге, произнес уважительно, почти как у Джека Лондона: «Свинцовый кулак». Мальчишкам сравнение понравилось. Женьку стали сначала звать Свинцовый кулак, потом просто Свинцовый, но както эти прозвища не особо прижились, чаще всего называли просто Жэка.

*

В Огоньково я бывал все реже и реже – учеба, женитьба, репетиции, съемки. Своих юных соседей почти не видел, когда встречались, здоровался на ходу, вечно времени не хватало. На ходу узнавал, что Сергей, после той истории с циркулем, перевелся в вечерню школу, довольно успешно ее закончил. И он, и Виктор стали мастерами спорта. Они рассказывали о том, что было важно для них – ктото купил мотоцикл, ктото за сборную страны выступает, когото уже в армию призвали… Признаюсь, погруженный в свои проблемы, я слушал их в полуха. У меня то роль не шла, то Ольга взглянула косо, так что их заботы казались мне незначительными. Хотя невниманием своим старался их не обижать.

*

Годы спустя по Москве поползли сначала невнятные, потом все более настойчивые слухи. Что де объявилась в Златоглавой какаято то ли банда, то ли группировка – стремительно входящее в новый лексикон понятие. Называли их «огоньковские», говорили об особой дерзости, о том, что никому спуску не дают. Даже анекдот рассказывали, что, мол, поймал мужик золотую рыбку, а вместо трех желаний попросил об одном – избавить его от огоньковских. А рыбка сердито молвит: «Нашел чего просить. Я сама под ними хожу». Слухи эти меня особо не интересовали, говорят и говорят. Правда, недоумевал, откуда в нашем патриархальном поселке взяться таким грозным разбойникам. И уж никак я эти слухи не ассоциировал со своими юными соседями.

Както чуть не влип я в историю. Дело было в пивбаре «Жигули». Один из моих собутыльников отправился за очередной порцией пива, полез без очереди, повздорил с компанией крепких парней. Их было человек восемь, нас, взятых в тесное кольцо, – трое. Уже не трезвый, а потому смелый и безрассудный, я вспомнил юношеские уроки бокса, ту единственную победу, которую одержал на студенческом турнире. Принял боксерскую стойку. Раздвинул ноги на ширину плеч. Левой рукой, как учили, прикрыл подбородок, правую резко выбросил вперед, целясь в самого рослого.

Раздался звон разбитой посуды, мерзкий треск сломанного стола. Поскольку мой кулак рассек лишь воздух, к моим боксерским успехам все это вряд ли можно было отнести. Швейцар отчаянно засвистел в свисток, ктото из моих приятелей истошно закричал: «Ноги!» – и мы, как сайгаки, выломились из бара. Впереди нашей, с хрипом дышавшей троицы, чьи легкие уже были забиты никотином, легко, поспортивному, мчались еще трое рослых парней. Все вместе мы вскочили в отходящий от остановки троллейбус, и только там, на задней площадке, я наконец, отдышавшись, узнал своих бывших соседей – Серегу, Витька и Жэку. Это они так лихо расправились с нашими обидчиками, хотя, если говорить по совести, обидеть нас так никто и не успел. Вышли через несколько остановок, присели на скамейку в какомто скверике. Я церемонно, в знак благодарности, пожал всем руки.

– Не будь тебя, в жизни бы не впряглись в эту историю, – осуждающе сказал Виктор. – Нельзя нам, особенно Женьке.

– Почему особенно Женьке? – переспросил машинально.

– Да срок у него, условный, – явно неохотно пробурчал Сергей.

*

Весной, незадолго до окончания школы, Женька пошел на свадьбу. Гуляли, как принято, с размахом. Посреди вечера подошла к нему соседка, лет под тридцать молодая бабенка, пьяненькая, размалеванная, с размазанной по лицу тушью для ресниц. Пригласила паренька на танец, прижалась всем жарким телом, пачкая помадой, зашептала в ухо:

– Ох, Женечка, какой ты стал большой и сильный…

Затащила Женьку в какуюто то ли комнату, то ли чулан – он в темноте так и не разобрал. Пыхтя, как паровоз, молча полезла к нему в штаны. Ворвался разъяренный муж, влепил неверной оглушительную оплеуху, когда она, как куль, рухнула, наподдал еще ногой. Схватил Женьку за шиворот и поволок на улицу. Ошеломленный, тот не сопротивлялся. Легко увернулся от первого удара, уклонился от второго. Когда рогоносец схватил дрын, «Свинцовый кулак» ударил сам. У мужика подломились колени, падая, он грохнулся затылком о камень, очнулся только в больнице. На больничной койке провалялся месяца два, выписался с задумчивым взглядом, на вопросы отвечал невпопад, некстати ухмылялся. Упоминая жену, постоянно высказывал готовность вступить в половую связь с ее матерью, употребляя при этом самое распространенное в России оскорбление.

Семнадцатилетнего Женьку судили. Адвокат блистал, его речи были гневными и обличительными. Он говорил о нравах, морали, уповал на то, что его несовершеннолетнего подзащитного хотели совратить и вынудили обороняться, защищая собственные честь и достоинство. Люстрикову дали пять лет. Сжалились над парнем, уточнив – условно. Предупредили, чтобы вел себя тише воды.

Если бы Женьку задержали после драки в пивбаре, его условный срок грозил превратиться в реальный. Ради солидарности и выручки бывшего соседа он рисковал свободой. Я стал изливать ему свою особую благодарность, путаясь в причастных и деепричастных оборотах – меня переполняли хмельные эмоции, хотя к тому времени, кажется, уже начал трезветь.

Внезапно меня осенило. Пораженный догадкой, замолк на полуслове, спросил неуверенно:

– Так эти, огоньковские, это не вы ли? А я все думал, думал…

– А ты бы поменьше думал, артист, – перебил меня Серега. – А то вон у тебя от мыслей на голове уже волос почти не осталось. Тебе теперь не Пушкина играть, скоро роль Ленина предлагать будут, – он весьма выразительно кивнул на мою уже вполне заметную проплешину на голове.

Шутка получилась обидной, но смешной. Мы все беззаботно рассмеялись. Обменялись номерами телефонов и дружески расстались.

*

Перед премьерой «Границы» я позвонил им, встретил у входа в Дом кино, вручил билеты. Они были явно польщены, преподнесли мне огромную корзину цветов, держали себя с солидным достоинством. Сергей на банкете произнес за меня тост. Очень трогательный. Виктор тоже сказал несколько проникновенных слов. Женя согласно кивал, весь вечер называл по имениотчеству. Время от времени мы встречались. Ребята стали приглашать меня на свои вечеринки, неизменно просили взять с собой гитару. Я не отказывался, пел для них с удовольствием. Мне было интересно в их компании, и сами они были мне интересны.

Бурные, правильнее сказать – бешеные девяностые наложили и на них свой отпечаток. Даже сленг теперь был иным, некоторые слова, не понимая их значения, я просил пояснить, старался запомнить, и сам потом со вкусом повторял, полагая, что иду в ногу со временем. Хотя шли, даже мчались – они, а я лишь брел, не поспевая за стремительными событиями страны, в которой царили невообразимые хаос и раздрай, неподвластные сознанию простого человека. Но как раз онито, бывшие мальчишки, а теперь молодые, но уже вполне повзрослевшие, прекрасно, как я видел, ориентировались в этой новой жизни. Потому что приоритеты расставляли сами.

*

Рассказывая при встречах о себе, они без всякого бахвальства говорили о своем бизнесе, открытых ими магазинах. А однажды буквально ошеломили меня известием о том, что приобрели (это стало называться мерзким словом «приватизация», от которого так и несет похабщиной) в собственность высотную гостиницу на престижном проспекте, носящем имя вождя мировой революции – к счастью для народов так и не осуществленной. Нынешние олигархи, ограбившие страну, могли такие гостиницы покупать каждый месяц, но тогда я смотрел на ребят, как на пришельцев с далеких планет – настолько фантастически это звучало. Видя мое изумление, мне солидно и обстоятельно объяснили, что гостиничный бизнес во все времена и во всем мире считается самым перспективным и приносящим хорошие дивиденды – они так и сказали, эти молодые бизнесмены, ничуть при этом не рисуясь.

Много лет спустя я както задумался. Почему именно они, ребята из Огоньково, стали притчей во языцех? Почему именно их стали называть «самой опасной российской группировкой»? И думаю, нашел всетаки ответ. Ведь я неплохо их знал, слухам не верил, а верил своим глазам.

При тоталитарной системе все мы ходили строем и никто не высовывался – опасно было. Свобода, как известно, развращает. Почуяв безвластие и анархию, которую пытались выдать за демократию, каждый пошел в свою сторону, считая, что вот онто и есть самый умный, самый сильный, самый достойный или, как теперь говорят, самый крутой. А когда рядом оказывался ктото еще круче, читай – успешнее, это вызывало зависть, частенько перемешанную с яростью. Новое общество развитого бандитизма сформировалось так же легко и естественно, как у новорожденного, после первого крика, возникает естественная потребность дышать.

Именно в те годы появилось выражение «жить по понятиям». Вроде, ничего плохого. Хотя смотря какие понятия. У моих друзей понятия были четкие. Они сформулировали их фразой: «Чужого не возьмем, свое не отдадим». Они были молоды, честолюбивы, частично сохранили юношескую наивность, верили в свои силы. Они никому ничего не отдавали, не боясь ни натиска, ни должностей; никогда не предавали и не сдавали своих, какие бы посулы ни обещали им за это. Их независимость и сплоченность когото просто раздражала, а у иных вызывала ненависть, стремление покарать непокорных, сделать такими, как все. Но огоньковские упрямо общим правилам не подчинялись, «в стойло» не шли, шеи под чужое ярмо не подставляли. Ребята они были дружные, все, как один, спортивные, страх им был неведом. Одним словом, постоять за себя могли.

*

Поначалу все эти сосновские, волчанские, лебединские и более мелкие хищники просто поражались такой независимости безвестного молодняка. Но уже тогда в их руках были огромные капиталы и они теперь жаждали не просто богатства, этого им казалось мало, они жаждали власти. И в первую очередь – власти над людьми. Покупая на корню окружение «гаранта конституции», который либо теннисной ракеткой размахивал, либо маялся с похмелья, эти «акулы» подкупали прессу, милицию, всех, кого можно было купить. А купить в этой нищей бесправной стране, какой тогда была Россия, можно было почти всех и все. Продажность власти сначала стала необходимым источником сытного существования, возможностью вырваться из нищеты, потом превращалась в образ жизни. Глумливо и кощунственно продажные называли свое вероломство – бизнес, неизменно добавляя, словно их это могло оправдать в собственных глазах: «Ничего личного, только бизнес». Хотя вряд ли. Ни в каком оправдании они, развращенные деньгами и безнаказанностью, не нуждались.

Охочие до сенсаций – сенсации, чем невероятнее, тем лучше, оплачивались дороже – журналисты раздували изо всех сил кадило своих страшилок. И если в стране совершались какието громкие преступления, то их немедленно приписывали «огоньковским». Милицейские сообразили быстро, да им, судя по всему, и настойчиво подсказали, что очень удобно сделать непокорных крайними. В стране, где убивали и грабили прямо на улицах, где люди по вечерам стали бояться выглянуть из дому, так славно было найти виноватых, наказать примерно, да так, чтобы все узнали – мы нашли исчадие зла. И заточили в узилище. Вот их и заточили.

*

Сергей Михеев, Виктор Аверьянов, еще несколько их друзей и партнеров по бизнесу оказались в «Бутырке», знаменитой и одной из самых старых российских тюрем, в подвале которой еще Емельку Пугачева Екатерина II велела на цепь посадить. Газеты и телевидение в «праведном гневе» взахлеб рассказывали о «злодействах» огоньковских, хвалили доблестную милицию, выражали надежду, что вот теперьто с преступностью будет покончено раз и навсегда. Этот миф на долгие годы стал прочным и незыблемым, как народный эпос. Верят же до сих пор на Руси и с упоением детям рассказывают про коверсамолет, БабуЯгу, Змея Горыныча; с любовью повествуют про Иванушкудурачка, приписывая ему всякие добродетели, до которых ни один дурак бы не додумался. Народ вообще в любую гадость и мерзость верит куда охотнее, чем во чтото доброе. Так уж этот народ устроен. Ведь написали в годы сталинских репрессий пять миллионов доносов. Их что, Сталин на Берию писал, или Калинин на Ежова? Их написал народ, те самые пять миллионов простых и прекрасных советских людей, что свято верили: мы не доносим, а своевременно сигнализируем, не «стучим», а совершаем добро на благо родной страны, что только так и надо, что так – хорошо…

В «Бутырке» ребятам не понравилось. Со времен императрицы Екатерины в ней мало что поменялось. Те же сырые стены, смрад, вонь, теснота. Воры, мошенники, преступники всех мастей, а среди них – безвинно здесь оказавшиеся, все перемешались в камерах, переполненных до такого предела, вернее, беспредела, что ночью, спящие на нарах десятками люди, на другой бок могли перевернуться только все вместе, по команде. Стычки среди этого разношерстного люда были неизбежны. После нескольких «наездов» даже самые отпетые обитатели «Бутырки» поняли, что с огоньковскими лучше не связываться. Они сумели постоять за себя и здесь.

Отвлекали от всей окружающей гадости книги. Читали запоем, все, что могла предложить тюремная библиотека – от корки до корки, словно возвращая себя к жизни вне этих опостылевших стен и решеток.

На допросы вызывали редко, допрашивали лениво, торопиться было некуда. Преступлений в Москве ежедневно совершалось столько, что ни следствие, ни суды не в состоянии были их разгрести. Так прошло почти два года, два томительных года той самой бесценной и прекрасной жизни, когда молодых, энергичных парней, полных планов, идей, проектов, не объясняя причин, оторвали от друзей, родителей, любимых.

Точно так же, ничего не объясняя и, разумеется, не извинившись, их вывели за ворота тюрьмы. Прокуратура закрыла «дело» – «за отсутствием преступления». Даже не отсутствием состава, а отсутствием самого преступления. Иными словами, так и не нашлось ни одного преступления, которое церберы хотя и примеривали усердно, так и не смогли на них напялить. Враз замолчали продажные писаки. А о чем, собственно, теперь говорить? Раз не огоньковские, значит – никто.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Эта женщина приходит к нам по крайней мере раз в неделю, всегда в компании трехчетырех молодых мужчин. На вид ей – хорошо за сорок. Пышнотелая, в неизменно открытых платьях, вызывающе ярко накрашенная. Со своими спутниками ведет себя развязно, но властно. Командует этими неизменно покорными мальчишками, как хочет. Счет оплачивает всегда сама. В конце вечера обязательно преподносит «сюрприз». Когда она визжит истошно и противно: «Безобразие! Вызовите директора!», мы воспринимаем ее клич как звонок в театре, возвещающий о начале спектакля. Подходит администратор. «Хозяйка», так прозвали эту мадам наши официанты, протягивает тарелку. На дне непременно находится кусочек стекла, маленький шурупчик, либо еще какой иной посторонний предмет. Некоторое время наша «дорогая гостья» наигранно возмущается (актриса она никудышняя), потом успокаивается.

– Ладно, на этот раз я вас прощаю, но вы мне должны предоставить скидку, в порядке компенсации.

Администратор терпеливо объясняет, что ей, как постоянной гостье, скидка уже предоставлена.

– Ах, да, – вспоминает «хозяйка». – Ну, хорошо, тогда мне, от заведения, полагается угощение – бокал хорошего вина.

При этом она жеманно поводит плечиком, размером с подушку, и кокетливо, как ей кажется, улыбается. В итоге соглашается на бокал кофе латте. Приносим, чтобы не связываться. Ее фокусы нам давно уже известны и порядком надоели, но приходит она постоянно, заказывает обильно, счета всегда немалые, так что терпим.

Но однажды она, что называется, нарвалась на нашего нового директора. Он преспокойно выслушал ее крики и претензии, потом так же спокойно заявил:

– Все, что вы нам демонстрируете в вашей тарелке, вы приносите с собой. Так что не надо скандалов. Ведите себя достойно, вы в приличном заведении. Еще один такой инцидент, и мы перестанем вас сюда пускать. Это не все. О ваших проделках сообщим в вышестоящую организацию. Оно вам надо?

Больше инцидентов с «хозяйкой» не возникало. Я спросил у директора:

– Леша, а ты что, знаешь, где она работает?

– Понятия не имею, – пожал он плечами.

*

Даже наш маленький ресторан частенько напоминает большой вулкан. Просто удивляюсь, насколько часто здесь происходят всякие «извержения».

…Снова разбушевались «кабернешки» – так у нас прозвали этих двух молодых женщин. У них всегда волосы выкрашены в один и тот же цвет, если брюнетки, то обе, вместе, становятся шатенками, блондинками, огненнорыжими… Приходят постоянно, привычек не меняют, заказывают пару легких салатов, порцию стейка из рыбы – на двоих. Вино «каберне» пьют в таком количестве, будто желают проверить запасы нашего склада. Вечер предпочитают проводить вдвоем. Им и вдвоем, судя по всему, не скучно – бесконечно о чемто беседуют, преимущественно мирно, хотя иногда явно спорят. Правда, без ссор. Изрядно покраснев, виното пьют красное, поют в караоке, надо сказать, неплохо поют.

Под конец, когда каберне, по нашим подсчетам, уже должно выливаться у них из ушей, одна из подружек читает в микрофон стихи. Собственного сочинения, о чем торжественно объявляет в микрофон. Гости недовольны. Стихи заунывные, читает она их с отвратительным надрывом. Гости стихов не хотят, они хотят петь. Говорят поэтессе всякие гадости, стараются вырвать у нее микрофон. Фиг им – микрофон к ее цепкой руке словно прирос. К тому же немедленно вмешивается подруга, стоит горой, для пущего устрашения противников поэзии частенько вооружается вилкой. Так что за ними глаз да глаз нужен. Возникают неизбежные конфликты. Коекак выпроваживаем «кабернешек» домой, советуем приходить в те дни, когда караоке не работает – в принципе, у нас к ним относятся с симпатией.

Однажды, уже на пороге, «кабернешка»поэтесса наткнулась на меня. Долго ловила фокус, наконец навела резкость. Интимно дыша на меня винными парами, предложила компромисс: если я готов слушать ее стихи до утра, то она, так и быть, забудет все обиды, которые наносят ей здесь «эти хамские люди». Подруга улыбалась, явно одобряя такое предложение. Положила мне на плечо руку и произнесла: «А мы будем танцевать». Я понимал, что рискую потерять постоянных гостей, но все же под какимто благовидным предлогом отказался. Впрочем, через день они пришли снова. Снова лилось каберне, пели в караоке и читали стихи.

*

Накануне 8 марта был у нас, как обычно, аншлаг, все столы заняты, яблоку упасть некуда. Официанты с ног сбились. Администраторы, кладовщица – все подносы (на профессиональном сленге «поднос» называется не иначе как «разнос») взяли, вышли в зал. У меня сердце радовалось – как славно гуляют. Сглазилтаки! К концу вечера разразился скандал. Компания – два парня, три девушки, на столе цветы, шампанское – потребовали скидку. И не просто скидку, а не менее пятидесяти процентов. На каком основании? Да просто им так захотелось. Молодой человек, весь вечер он явно был в центре внимания своей компании, так и заявил:

– Не дадите пятьдесят процентов скидки – закрою вас.

Кстати сказать, «закрывают» нас постоянно. Как кому что не по нраву, сразу грозят закрыть. Видимо, считают, что нет ничего проще. Закаленные всевозможными контролерами, мы реагируем на такие угрозы вяло. Вот и на этот раз администратор Денис отреагировал спокойно:

– Закрывайте. Только сначала счет оплатите.

Закрывальщик вышел в вестибюль, достал из кармана телефон, принялся комуто звонить. Шел первый час ночи. После фразы, что звонит он из ресторана, в его трубке сразу же звучали короткие гудки отбоя. Хмель делал свое дело. Парень, пошатываясь, вернулся в зал, чуть не промахнувшись, плюхнулся на стул. При этом опрокинул бокал с вином на соседку. Не извинился – попросту не заметил. Отодвинул папку с распечатанным счетом, заявил, что раз скидку не даем, он вовсе платить отказывается.

Денис нажал «тревожную кнопку», через пять минут явился милицейский наряд. Потребовал документы. Четверо из компании предъявили паспорта, у буяна паспорта при себе не оказалось, он достал из кармана служебное удостоверение. «Менеджер по продажам фирмы «Седьмое небо», прочитал милицейский лейтенант. В это время к нам заглянул из соседнего ресторана «Улугбек» мой товарищ и коллега – Володя Панков.

– Минуточку, – попросил милиционера. Взял пьяненького гостя под локоток, отвел в сторонку.

– Значит вы в «Седьмом небе» работаете, – произнес удовлетворенно, спросил ласково. – А если Виктор Николаевич узнает о ваших художествах, как вы думаете, понравится ему это?

Мне никогда до этого не приходилось видеть, как человек стремительно, ну просто на глазах, трезвеет. Да и было отчего. Бывший генерал КГБ Виктор Николаевич Тимофеев возглавлял в «Седьмом небе» службу безопасности, а также курировал кадры. О его строгости и драконовских порядках по Москве ходили легенды. Счет мгновенно был оплачен, официанты получили сверхщедрые чаевые, компания поспешно удалилась.

Понапрасну вызванный наряд попил горячего чайку и тоже уехал. Через полчаса один из той самой компании, наименее пьяный, вернулся в ресторан. Отозвал администратора, пытался всучить ему деньги (не поручусь, что ему это не удалось), сказал просительно:

– Вас, кажется, Денис зовут. Так вот, Денис, нельзя ли всетаки ничего не сообщать на нашу фирму? Ну, выпил товарищ лишку, с кем не бывает. Праздник все же…

*

Наши изобретательные гости то и дело откидывают такие «коленца», что мы только диву даемся. Но всех перещеголяли «детишки». К слову сказать, детишки – вообще тема особая. Впервые мы столкнулись с ними, когда проводили школьный выпускной вечер. Сначала нам полгода мотали нервы и пили кровь члены родительского комитета. С давних времен моей школьной юности в этой общественной организации ничего не изменилось. В родительский комитет попрежнему входили необъятных габаритов тетки, громогласные, нахальные и беспардонные. Мы и сами не заметили, как они выколотили из нас целый ряд скидок и различных уступок. Наконец наступил день «икс». Сто десять выпускников, двадцать взрослых – родители и учителя разместились в двух залах. Взрослые тайком доставали из позвякивающих сумок бутылки, пытались замаскировать их шторами. «Детишкам» на эти ухищрения было наплевать. Девицы первым делом отправились в туалет, изпод юбок своих роскошных выпускных платьев (одна из официанток рассказала подробности) извлекли такое количество спиртного, что взрослый стол выглядел по сравнению с «детским» просто пуританским. У входа в ресторан дежурил усиленный наряд милиции. Но гуляли без эксцессов, все закончилось вполне мирно и внешне благопристойно. Каково же было наше удивление, когда уборщицы вымели из туалетов и самых неожиданных мест не только несметное количество пустых бутылок, но и использованные презервативы, отдельные детали женского интимного туалета и массу иных свидетельств того, что выпускной вечер для некоторых стал воротами во взрослую жизнь. Если я, конечно, не идеализирую ситуацию.

…И вот наши постоянные гости, весьма солидная супружеская пара, вознамерились отпраздновать восемнадцатилетие своей дочеристудентки. Настенька к их решению отнеслась благосклонно. Но поставила условие – предков в ресторане быть не должно. Восемнадцать – возраст совершеннолетия, желаю, дескать, праздновать без вашего надзора. Сожалея и одновременно гордясь, – выросла дочка – любящие и современно мыслящие родители согласились. Обсудили меню. Согласились, что столь торжественная дата требует соответствующего подхода. По фотографиям в каталоге выбрали неземной красоты торт. Перешли к спиртным напиткам. Папа с мамой, словно ветряные мельницы, враз замахали руками:

– Что вы, что вы! Вы просто не знаете наших детей. Настенькины сокурсники часто к нам приходят. Ставим им бутылку легкого сухого вина, так поверите, половина остается невыпитой. Вот, кстати, ваш клюквенный морс, совершенно чудесно вы его готовите, вот он подойдет. Побольше, побольше поставьте, уверяем, будет основным напитком. Да ихто и будет всего шесть человек…

Наварили, в соответствии с пожеланиями, ведро морса. Украсили стол попраздничному. Поставили, на свой страх и риск, бутылку сухого вина и бутылку полусладкого шампанского, так, на всякий случай. Пришли «детишки». Юнец, прикативший на феррарикабриолете, отозвал в сторону администратора.

– Послушай, дед, я ваши дела хаваю, – обратился он с уважением. – Поэтому, чтобы не было никому накладно, договоримся так: половина бухла нашего, половина – вашего, – успокоил, – бабки у нас есть. – И протянул звякнувшую стеклом сумку, в которой оказалось четыре бутылки водки «Белуга».

За стол уселось, как и предрекали родители, шестеро молодых людей. Выпили. Выпили еще, без промедления выпили по третьей. Закусили. Лениво потанцевали. Юнцы, наверное, учились в медицинском – во время танца не столько отдавались плавным движениям, сколько пальпировали своих партнерш. Вернулись к столу, еще выпили, обнялись. Почемуто все вместе зашли в один туалет, проверив сначала, какой именно свободен. В общем, вели себя спокойно, даже довольно тихо. Сидели недолго, бережно поддерживая друг друга, вышли из ресторана, когда сумерки еще не сгустились. Тот самый, на «феррари», задержался, придирчиво и внимательно оглядел стол. Выяснил, что выпили все до капли, а вот еды навалом, к торту просто не притронулись.

– Отнеси этот корм в машину, – велел парень официанту. Тот поволок коробку и оказался свидетелем…

Опущу подробности. Именинница, облокотившись, на кабриолет, стала размахивать ажурными трусиками, призывая отметить свое совершеннолетие «повзрослому». Ктото из девчонок пискнул, что еще светло, люди, мол, ходят, да и официанты из нашего и соседнего ресторана собрались поглазеть. Но Настю это только раззадорило. Первый партнер ей не понравился, с обидными оскорблениями она его отогнала, потом партнеры менялись. Позабавив публику, детишки уехали. Перед входом в ресторан валялись ажурные трусики юбелярши.

Утром пришли мама с папой. Благодарили, говорили, что Настенька очень довольна, мило посидели.

Грязь, конечно. А может, просто – кабак…

*

…Когда «Ручеек у камина» едва открылся, многомудрый мой друг детства Вова Зимин предупредил:

– Трудно тебе будет. Во всем мире ресторанный бизнес – дело семейное, а у тебя и роднито толком нет. С кем работать будешь? Я бы помог, но не могу же переехать к тебе в кабак вместе со своим диваном.

Я тогда пропустил его слова мимо ушей. Потом вспоминал не раз, сожалея, что нет рядом близкого человека.

Теперь есть. После ухода Натальи Николаевны я вспомнил про своего родственника Алексея. Он младший брат мужа моей сестры. Как это называется, шурин, деверь, или как еще – не знаю, хрен их разберет, эти древние словечки. Да это и не важно. Лешка – моя находка, мой спасательный круг. Знаю я его с детства.

Однажды, я еще был студентом театрального училища, мы халтурили на новогодних елках. Для нас новогодние праздники – настоящий, как мы говаривали, сенокос. Зарабатывали так, что потом надолго хватало. Поскольку ни ростом, ни статью я не вышел, мне досталась роль Бармалея, тоже неплохо востребованный на новогодних спектаклях персонаж. В клубе, то ли Госплана, то ли Госснаба, для детей сотрудников была елка. Подарки для детишек наших шишек приготовили особые. Поговаривали, правда шепотком, что даже на Кремлевской елке – попроще. Мне, как артисту, выделили один билет с корешком «Подарок». Сестра уговорила взять на праздник Лешку, он тогда в первый класс пошел. После спектакля артисты разгримировались, и в «красном уголке», приспособленном под гримерку, славно отметили Новый год. До того славно, что про малыша я забыл.

Вышли из клуба. «Снегурочка» достала из сумки бутылку: «Мальчики, я вам посошковую захватила». Под восторженные восклицания пустили бутылку по кругу. Это меня и спасло. Пока мы продолжали бесшабашное веселье, из клуба выскочила вахтерша.

– Бусурмане, кто мальца забыл?! – заорала она как оглашенная.

Отреагировали все, кроме меня – в тот момент как раз бутылка была в моих руках. Устроили перекличку, выяснилось, что никакого мальца с нами не было. Тут «Снегурочка» и говорит:

– А помоему, с тобой, Бармалей, какойто мальчик был, он еще с узелком на ботинке мучился, я его потому и запомнила, хорошенький такой.

Мгновенно все вспомнив, холодея от ужаса, я ринулся в клуб. На вахте сидел Алеша. Спокойный, невозмутимый, читал «Мурзилку».

– Что ж ты молчал? – задал ему идиотский вопрос, схватил за руку, и мы помчались домой. Родственники встретили меня ледяным молчанием, хлопотали над Алешей, снимали с него шубку, развязывали пресловутые узелки на шнурках.

Я неоднократно пытался сгладить свою оплошность – мне правда было стыдно. Изъявлял желание отвести Алешеньку в зоопарк, цирк, ТЮЗ. Все мои чистые помыслы вызывали у родни лишь саркастическую усмешку: больше мне его не доверяли.

*

От сестры я время от времени узнавал новости из жизни этого спокойного мальчика. Он с золотой медалью окончил школу, поступил в «Менделеевку». Не проучился и первого семестра, чтото случилось у него с сердцем. В состоянии клинической смерти паренька привезли в «Склиф». Вшили кардиостимулятор. Из «Менделеевки» студента Алексея Беляева отчислили, выяснилось, что в химическом вузе не могут учиться люди с сердечными заболеваниями. Леша воспринял известие с присущим ему стоическим спокойствием, на следующий год поступил в Плехановский. Получил красный диплом. Работал референтом по экономическим вопросам в крупной фирме. Развивая бизнес, хозяйка фирмы, жена известного артиста эстрады, открыла ресторан. Леша стал директором. Параллельно занимался на высших курсах, где обучался ресторанному делу. Одним словом, стал профессионалом в этой области.

Оставшись без директора, я вспомнил о нем. Мы давно не виделись. Из нескладного юноши он превратился в худощавого молодого мужчину, когда стал задавать мне вопросы по поводу моего ресторана, мне показалось, что говорит на иностранном языке – я почти ничего не понимал. На мое предложение поработать вместе ответил вежливым отказом. Я напомнил ему о родственных связях, о том, что семья превыше всего. При этом, кажется, покраснел, родственником я был, для него, по крайней мере, весьма относительным. И тут он неожиданно согласился.

– Тебя действительно выручать надо, – сделал он совершенно справедливый вывод. – Как я понимаю, бардак у тебя там немыслимый. Только условие – работаю не больше года. Ты не подумай, что я бахвалюсь, но у меня теперь несколько иные масштабы, чем твое, ну, скажем так, скромное заведение.

*

С собой Алексей привел двух поваров и кладовщицу. Через месяц полностью поменял меню. Я был в ужасе – у нас появились блюда с заоблачными, как мне казалось, ценами. «Что он творит?» – со страхом думал я, но дав обещание не вмешиваться в его действия, молчал. Как ни странно, именно эти дорогущие блюда стали пользоваться наибольшим спросом. Теперь во время бизнесланча у нас был аншлаг, пришлось приглашать на работу новых официантов.

Меня в свое время поучали. Первый год работы любого ресторана – не показатель, люди идут на новизну. Вот если ресторан продержится второй год, тогда он будет работать долго. Так произошло и у нас. Первый год был приличным, потом мы все глубже и глубже погружались в трясину безденежья. Чему я своим незнанием и неумением, как теперь понимаю, в немалой степени способствовал. Если бы не Алексей, потонули бы – точно.

Утром зашел позавтракать. До открытия ресторана было еще минут пять. Вижу странную, точнее – необычную картину. Уборщица не шаркает шваброй – полы уже вымыты до блеска, заглянул на кухню – работа идет полным ходом, столы в залах сервированы, официанты тоже на месте. У входа Алексей Анатольевич (называют его только по имениотчеству. Директор!) сурово, но спокойно, не повышая голоса, отчитывает опоздавшую официантку, вечную прогульщицу и лентяйку:

– Мариночка, солнышко, иди домой, сегодня смену пропустишь, а другой раз явишься вовремя.

– Пробки, Алексей Анатольевич, – ноет Марина.

– Врешь ты все, Мариночка, какие пробки, ты живешь за углом отсюда. Так что пробки у тебя в голове.

Один раз и я попал в «прогульщики». Поехал на киностудию, проторчал там весь день. Когда появился, Алексей хмуро заметил:

– Куда ты исчез, ты же – шеф, тебя должны видеть каждый день. Видеть и бояться.

– Ну, уж прямо и бояться…

– Именно. Или ты рассчитываешь на сознательность. – произнес наставительно. – Сознательных в ресторане нет, и быть не может. Можно наладить добросовестную работу, но не более. И потом, прошу тебя, дядя (когда мы одни, он теперь так ко мне обращается), перестань есть так быстро, как будто за твоей тарелкой свора голодных собак наблюдает. Вовторых, это вредно, в третьих, некрасиво.

– А что вопервых?

– А вопервых, ты в своем ресторане не ешь, ты – дегустируешь.

– Виски и коньяк – тоже? – ухмыльнулся я.

– Всенепременно. Или ты считаешь наших барменов святыми? Они работают аккуратно только тогда, когда находятся под контролем. Попробуй отвернись…

К его советам я прислушался. Но все отчетливее понимал, что играю роль свадебного генерала. Алексей тщательно мне подыгрывал. Не упускал возможности, когда рядом находился ктонибудь из персонала, по любому пустяку спрашивать:

– А как вы считаете, Игорь Аркадьевич?

Кардинальные решения принимал самостоятельно, умудрялся даже с проверяющими находить общий язык. Да я и не вмешивался. Дело парень знает, результаты говорят сами за себя, чего ж тут вмешиваться. Я только со страхом, думал, что же будет, даже не столько со мной, сколько с рестораном, когда он уйдет. И гнал от себя эту мысль, словно страус, от опасности прячущий голову в песок.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В программе вечерних новостей услышал: «В Европе арестован Сергей Михеев, известный как Михей». Что опять могло случиться?

Сергея я видел недели за две до этого. Встретились мы в Доме кино на юбилее у режиссера Алика Шумского. Александр был великолепен. Обвешанный лауреатскими медалями и прочими наградами, выглядел ну просто неотразимым. С Сергеем и Виктором мы оказались за одним столом – видно, позаботился предусмотрительный юбиляр, памятуя о нашей дружбе.

Серега был бодр, энергичен, много шутил, сыпал анекдотами. Как обычно, находился в центре внимания. Рассказал мне, когда он, Виктор и я остались втроем, что завтра улетает в Европу, подписывать какойто многомиллионный, чуть ли не межконтинентальный контракт.

– Грандиозное дело, – с жаром рассказывал Михеев. – Участвуют страны Европы, Центральной Азии, Украина, короче, дело масштабное, ну, и прибыльное конечно.