Прошло несколько месяцев.

Герцог Монморанси поднял восстание в Лангедоке. Его поддержал Гастон Орлеанский. С помощью матери наследник французского престола сколотил внушительную антифранцузскую коалицию, все члены которой, выдвигая каждый свое требование, сходились лишь в одном — Ришелье должен уйти.

Испанское золото щедрой рекой лилось в карманы мятежных дворян. К счастью, Анна Австрийская вняла совету духовника, отца Франциска. Она затворилась на своей половине дворца, ни с кем не переписывалась и посвятила себя богоугодным делам.

Людовик изменил любимому когда-то Венсену и все свободное время проводил в Фонтенбло, где итальянские архитекторы, по его замыслу, перестроили крыло старинного замка. У этого городка было одно существенное преимущество перед остальными загородными замкам короля: он располагался достаточно далеко от Парижа, чтобы сюда не долетали сплетни, захлестывающие по обыкновению Лувр. Вероятно, именно поэтому Маргарита де Отфор жила там почти постоянно, хотя по-прежнему числилась фрейлиной королевы.

Милая сердцу влюбленных уединенность…

Но это же обстоятельство создавало и серьезные неудобства в неспокойное, чреватое мятежами время: король находился от кардинала, своего первого министра на расстоянии дневного перехода. Следовало либо полностью передать в его руки всю власть, либо переезжать в Париж. Но король не делал этого и десятки гонцов, скороходов, посыльных различных рангов сновали между столицей и Фонтенбло. Людовик все чаще задерживался в Лувре, одновременно всячески оттягивая возвращение.

Ришелье по этой его нерешительности судил о накале поселившегося в сердце короля чувства, и выжидал. Выжидала и надеющаяся неизвестно на что Анна Австрийская, затаившись на своей половине в окружении притихших фрейлин.

Многоопытный капитан де Тревиль последнее время не назначал в сопровождение королю мушкетеров из взвода лейтенанта д'Артаньяна, хотя в недалеком прошлом именно они чаще других охраняли Людовика на пути в Венсен.

Теперь лейтенант чаще всего находится недалеко от покоев Анны Австрийской. И все, начиная от молоденьких фрейлин и кончая надменными статсдамами и гофмейстеринами, оживлялись, насколько это позволял этикет, когда к лейтенанту приходили с докладами бравые, такие знакомые и даже почти родные мушкетеры!

Был один из тех спокойных дней, когда с утра д'Артаньяну почти удалось не думать о Марго. Он даже несколько раз улыбнулся шуткам фрейлин, как всегда, весело болтавших, усевшись вокруг кресла королевы. И Анна Австрийская милостиво кивнула ему в ответ на его почтительное приветствие. Когда он, постояв немного и полюбовавшись оживленными и по утреннему прелестными женскими и девичьими лицами, медленно двинулся по направлению к королевской половине, к нему подошел Ла Порт. Д'Артаньян остановился, чтобы перекинуться с ним парой любезных фраз, но Ла Порт, взяв мушкетера под руку, увлек его к окну, полускрытому тяжелой парчовой шторой. Лейтенант насторожился. Разговор явно не предназначался для посторонних ушей.

— Вы, конечно, знаете, лейтенант, что я искренне предан ее величеству королеве Анне, — сказал он.

— Я неоднократно имел случай убедиться в этом, дорогой де Ла Порт, — ответил д'Артаньян, произнося имя главного камердинера именно так, как тому нравилось, то есть, не опуская частицу "де".

— И я всегда был вашим другом.

— О, да, мсье.

— Поэтому надеюсь, вас не удивит, что именно вам я хочу сообщить одну тайну.

— Я весь внимание.

— Его величество решил выдать замуж фрейлину королевы Маргариту де Отфор.

Сердце д'Артаньяна ухнуло и больно сжалось.

— Но в связи с некоторыми особенностями этого брака будущему мужу будет пожалован титул маркиза вместе с богатыми землями, дающими право на титул. Вы меня понимаете?

— Да, — ответил лейтенант внезапно осипшим голосом.

— О приданном король сообщил нескольким придворным из своего круга и галантно предоставил фрейлине выбирать из них будущего мужа.

— Откуда вам это известно? — спросил д'Артаньян и сразу же пожалел о вырвавшихся словах, потому что они прозвучали грубо и бестактно.

Но Ла Порт понимающе и немного грустно усмехнулся и положил пухлую, теплую руку на плечо молодого человека.

— При дворе нет ничего, что могло бы долгое время оставаться тайной. Тем более, если речь идет о замужестве фрейлины ее величества.

— Значит ее величество знает, что вы будете говорить со мной?

Ла Порт замялся, но потом кивнул головой.

— Может быть, это была ее идея?

Ла Порт на сей раз ничего не сказал и не кивнул, но на мгновение опустил веки.

— Я понимаю, вы не в праве ничего сообщать, но… — мушкетер замялся, — я, как мне кажется, имею право знать все, связанное с этой женитьбой. Поэтому я буду говорить, а вы, мой старый друг, будете молчать, но если моя догадка окажется верной, вы, ни слова не говоря, дадите мне понять.

Ла Порт промолчал, но его молчание говорило о согласии.

— Ее величество по каким-то своим соображениям полагает, что в моих объятиях ее бывшая фрейлина будет недостижима для короля.

Камердинер опять промолчал и тогда д'Артаньян спросил:

— И когда намечается торжество?

— Никакого торжества не будет, скромная свадьба в церкви Фонтенбло. А когда, я, к великому моему сожалению, вам не могу сказать, ибо и сам не знаю.

— Я вам очень благодарен, мой друг. И вам, и тем, кто поделился с вами этой тайной. — Это была завуалированная стрела в сторону королевы, решившей руками мушкетера обезопасить себя от ужаса продолжения любовной интрижки своего мужа. — А теперь прошу извинить меня, я направлялся на половину короля по делам службы.

Лейтенант шел по длинному коридору, прямой, с высоко поднятой головой, твердо впечатывая шаг в камень пола, а Ла Порт с сочувствием смотрел ему вслед…

Несколько ночей мушкетер не мог заснуть, размышляя , как ему поступить.

Если бы Марго сама обратилась к нему за помощью! Он бы, наверняка не размышлял.

Но она молчала, и потому он зажал свои чувства в кулак и ничего не стал предпринимать, утешая себя надеждой, что все сказанное Ла Портом всего лишь слухи, принятые ревнующей королевой за правду…

Тем временем весна продолжала торжествовать: ночи наполнились призывным кошачьим мяуканьем, а дни надрывающим душу воркованием голубей и стенаниями горлиц.

В один прекрасный день в коридоре, ведущем к кабинету Анны Австрийской, появился кадет де Сен Север. Лейтенант крайне удивился. По его сведениям, кадет получил отпуск по семейным обстоятельствам и сопровождал отца в Амстердам. Какие дела призвали Моле в далекий голландский город, он не знал.

— Что-то случилось, кадет? — спросил он, с удовольствием глядя на раскрасневшееся, плутоватое длинноносое лицо своего протеже.

— Я прискакал из Фонтенбло, мой лейтенант…

— Каким образом вы там оказались?

— Отец задерживается в Амстердаме по независящим от него причинам, и я вернулся к месту службы.

— Я догадываюсь, что вы гнали, не щадя коня, если судить по вашим окровавленным шпорам.

— Да, мой лейтенант. Если возможно, я бы хотел переговорить с вами конфиденциально.

— Конечно, кадет, конечно.

В буфетной, где в это время дня, как обычно, никого не было, он спросил:

— Что стряслось?

— Король выдает Марго замуж.

Значит, все сказанное ему Ла Портом не слухи, а жестокая реальность? Сердце замерло, словно задумалось, стоит ли ему продолжать биться дальше, потом нерешительно ударилось о грудную клетку и вдруг заколотилось быстро-быстро.

— Он разлюбил ее?

— Она беременна.

— Кто счастливый жених?

— Барон де Ла Вержи, камергер. Ему обещан титул маркиза и земли.

— Тебя послал де Тревиль?

— Нет.

— Ты сам решил сообщить мне?

— Нет.

— Марго?

— Да, мой лейтенант. Она несколько дней искала возможности переговорить со мной, но мы дежурили в парке, а не во дворце, а вчера был дождь, ей удалось сбежать… — кадет умолк.

— Что она сказала?

— И много и ничего, мой лейтенант. Что вы — единственный человек во Франции, которого она может назвать другом.

— Тысяча чертей!

— Она плакала, мой лейтенант.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

— Мой лейтенант! — с укором воскликнул юный кадет.

— Да, дерьмо… вся жизнь…

— Ваш друг, мой лейтенант, мсье Арамис, когда еще был мушкетером, сказал как-то мне, что к мужьям и королям не ревнуют…

— Ты это к чему?

— Мсье Арамис очень умный человек.

Д'Артаньян промолчал.

— Свадьба назначена на завтра, мой лейтенант, рано утром, в дворцовой церкви. Будет только узкий круг…

Д'Артаньян опять промолчал, потом спросил:

— Ты, наверное, устал?

— Пять часов в седле, мой лейтенант, — уклончиво ответил кадет.

— Спасибо, кадет. Можешь идти…

Сменившись с дежурства, д'Артаньян взял в трактире пару бутылок любимого бордосского, поднялся к себе, заперся, чтобы никто его не беспокоил, налил полную кружку и понял, что пить ему не хочется.

Перед глазами стояла мокрая от слез и дождя Марго и повторяла прерывистым, слабым голосом, что он ее единственный друг.

Друг…

Он готов был поклясться, что в первые дни девушка потянулась к нему совсем не как к другу, и что даже когда король стал оказывать ей очевидные знаки внимания, она продолжала тянуться к нему, бедному мушкетеру.

Людовик просто совратил ее, пользуясь тем, что он король, а она воспитана в монастыре в глубочайшем почтении к священной персоне монарха.

От этих мыслей и от чувства полного, безысходного бессилия кружилась голова, поднималась ярость, и закипала кровь.

И не с кем было посоветоваться.

Он — ее единственный друг. А у него друзей не осталось.

Вернее, они есть, но где они?

Благородный Атос, мудрый и утонченный Арамис, беззаветно храбрый Портос…

Ранним утром, когда весеннее солнце еще не поднялось над горизонтом, он растолкал Планше, уснувшего на лестнице перед дверью, и велел бежать в кордегардию и седлать коней.

Решения не было.

Он просто хотел взглянуть ей в глаза…

Взглянуть и уехать…

Пустынная дорога покорно ложилась под копыта отдохнувших коней. Мрачный, невыспавшийся Планше, что-то почуявший, молча скакал сзади, не пытаясь заговаривать с господином.

В голове не было никаких мыслей.

И вдруг на пустынную дорогу выскочила женщина, замахала руками. К ее животу широкой пестрой шалью был привязан крохотный ребенок.

“Цыганка”, — подумал д'Артаньян, и ему вспомнилось, как гадала когда-то королю похожая на ведьму старуха на пути в Венсен.

— Ваша милость! Ваша милость! Помогите!

Чуть в стороне, за кустами, обступившими дорогу, громыхнул выстрел.

— Убивают, ваша милость…

Звери, нелюди… Серьги с ушами рвут!

На дорогу выскочил здоровенный детина с кривой саблей в руке и застыл, увидев двух всадников.

Д'Артаньян выхватил шпагу. Бандит попятился, мушкетер настиг его и хладнокровно отбив широкий кривой клинок, вогнал шпагу в основание шеи.

— Планше, пистолеты! — крикнул он, направляя коня в кусты.

За кустами ему открылось ужасное зрелище. Трое бандитов рылись в убогом скарбе цыган, на земле лежал в луже крови молодой парень, рядом корчился старик, зажимая живот обеими руками. Под кибиткой сидела, раскачиваясь, старя цыганка. Лейтенанту даже показалось, что это та самая гадалка, что когда-то предсказала королю рождение ребенка. На руках у нее лежало окровавленное детское тельце.

Ярость помутила разум.

Три смертельных удара обрушились на троих грабителей с такой неожиданностью и быстротой, что они не успели даже обернуться к атаковавшему их мушкетеру.

И тут прогремел выстрел.

Д'Артаньян пошатнулся, Планше дико вскрикнул и выстрелил в ответ.

Мушкетер медленно сползал с седла, с изумлением глядя, как у него стремительно расплывается пятно крови на правом предплечье. Ухватился за луку седла, но не удержался и упал на землю, потеряв сознание.

Первое, что он увидел, придя в себя, усатое лицо старой цыганки, склонившейся над ним. Чуть в стороне он различил и Планше. На его лице сменялись последовательно обеспокоенность, надежда и безмерная радость. Правая рука, перевязанная чем-то белым — лейтенант не смог бы поклясться, что чистым, — не болела. Он осторожно пошевелил ею.

— Я извлекла пулю, — ворчливо сказала старуха. — Через день ты сможешь сесть в седло.

— Ты спас наш табор. Мы твои вечные должники, господин, — произнес молодой, певучий голос, и перед ним появилась та самая цыганка, что выбежала на дорогу.

Лейтенант взглянул на солнце — оно стояло в зените. Он провалялся без сознания почти полдня…

— Планше, коня! — приказал он слабым, но непреклонным голосом.

— Вы с ума сошли, господин! — всплеснула руками молодая цыганка, отчего ребенок, привязанный к ее животу, проснулся и заплакал.

— Неужели я должен повторять два раза, Планше? — спросил лейтенант, поднимаясь с земли.

— Подай ему коня, Планше, — сказала старуха. — Он думает, что может оседлать судьбу.

Солнце поднялось над парковыми деревьями, и тени стали резкими, длинными. Звонили колокола, и потревоженные вороны кружились над своими гнездами.

Блестящая толпа придворных в белых, сверкающих золотым и серебряным шитьем праздничных одеждах высыпала на мраморную лестницу, ведущую из замка в парк.

Д'Артаньян застыл на самой нижней ступени, опираясь, как на трость, на обнаженную шпагу, вглядываясь в лица столпившихся на лестнице.

От слабости его орлиное зрение изменило ему, и он с трудом различал лица придворных. Де Тревиль, маршал д'Эстре, граф Коменж, король, незаметный в толпе дворян…

А вот и Марго. На ней белое негнущееся платье из дорогой тафты, вуаль до пят и флер д'оранж. Под руку ее держит высокий, представительный мужчина, смутно знакомый д'Артаньяну по многочисленным приeмам в Лувре. Молодожен… Новоиспеченный маркиз…

И в этот момент Маргарита заметила мушкетера, пошатнулась, хотела что-то сказать, ухватилась рукой за плечо стоящего рядом де Тревилля и упала, потеряв сознание.

Д'Артаньян повернулся и пошел прочь, деревянно переставляя ноги.

Никогда он не был так одинок. Пройдет еще целых пятнадцать лет, прежде чем он, по воле Александра Дюма, соединится с друзьями…

— Мсье лейтенант! Мсье д'Артаньян! — услыхал он за спиной юношеский голос.

Он оглянулся.

Про мраморным ступеням к нему спускался кадет де Сен Совер. На вершине лестницы уже никого не было.

— Мой Лейтенант! — воскликнул кадет, поравнявшись с д'Артаньяном. — Его величество король приказал мне передать, что он желает видеть вас завтра в Лувре после смены караула.

— Приказ короля закон для меня, кадет.

— Скажу по секрету — кадет заговорщицки подмигнул, — он хочет сообщить вам, что посылает вас к шведскому королю Густаву-Адольфу в качестве своего envoy.[18]

— Я могу только повторить, что приказ короля для меня закон, — сказал мушкетер, а про себя добавил: даже самый жестокий приказ…

Конец

2000 — 2005 Москва — Париж — Колленьо

Лиманов Юрий Леонидович

Телефон в Москве: (499) 978-50-77

Телефон в Турине: 011 40 555 60