Впервые за пять лет д'Артаньян почувствовал себя в Лувре лишним.

Он, как всегда, скрупулезно выполнял свои обязанности, дежурил раз в три дня и тогда ночами спал в своем любимом кресле у королевского кабинета, но всей кожей чувствовал: в отношении к нему Людовика что-то неуловимо изменилось, король отдалился. И в то же время в его поведении по отношению к лейтенанту своих любимых мушкетеров появилось нечто, что можно было бы назвать невнятным проявлением чувства вины, если, конечно, мы осмелимся предположить, что такое чувство доступно королям. Каким-то неисповедимым путем он догадался, что лейтенант влюблен в фрейлину королевы мадемуазель де Отфор. Казалось бы, что из того? При дворе каждый день происходили драмы неразделенной или обманутой любви, но почему-то именно по отношению к своему лейтенанту король испытывал легкую неловкость. Самое неприятное, что и лейтенант это чувствовал.

И посоветоваться было не с кем.

Атос уехал, и от него не было ни слуху, ни духу.

Арамис впервые на памяти д'Артаньяна страстно влюбился, и все его дни были наполнены ожиданием, подготовкой встреч с герцогиней и, конечно, самими встречами, место для которых с невероятной изобретательностью находила прекрасная ди Лима.

Больной Портос медленно погружался в нежную трясину любви, заботы, ласки, преданности и, как недавно узнал д'Артаньян, — несокрушимого женского упрямства.

Тем временем происходили события, прямо или косвенно влиявшие на судьбу Франции, а лейтенант оказался в силу обстоятельств в стороне от них.

Королева-мать, укрепившись в Бельгии, бомбардировала Париж своими письмами, в которых осыпала кардинала Ришелье обвинениями, как обоснованными, так и вымышленными, порой просто фантастическими. Ненависть, как известно, не ведает стыда. Находились многие, кто с доверием читал эти письма, тем более что за королевой-матерью стоял герцог Гастон Орлеанский.

Сгущались тучи и на юге Франции. Сведения о брожении в Лангедоке и сопредельных провинциях еще с прошлого года приходили в Париж. Тревожно складывались дела и на границе с Нидерландами: вот-вот к недовольным готов был присоединиться город Седан, принадлежащий герцогу де Буйону, вечному заговорщику и смутьяну, тому самому, который по вине переводчиков вошел в роман Александра Дюма “Двадцать лет спустя” под именем герцога Бульонского. И, как всегда, в любой момент готова была поддержать Марию Медичи Испания.

Словом, у противников Ришелье появились определенные шансы на успех, и если бы они действовали более решительно, кто знает, как повела бы себя ветреная госпожа История.

Но Гастон выбрал именно это смутное время, чтобы влюбиться в Маргариту де Водемон, дочь Лотарингского герцога Карл IV. Заговорили о неминуемом браке. Два герцогства, Орлеанское и Лотарингское, стали исподволь готовиться к нему, неторопливо, но с размахом.

Кардинал Ришелье сразу же увидел опасность, таящуюся в этом, традиционном, на первый взгляд, матримониальном развитии страстного романа: возникала возможность объединения владений герцога Орлеанского, не забывшего о прошлой независимости Бургундии, Лотарингии и герцогства Седан. Если к ним присоединится извечно неспокойный юг, готовый вспыхнуть Лангедок, все это может создать нешуточную угрозу Франции. По настоятельной рекомендации кардинала, Людовик заявил категорически, что он не может благословить, как старший брат и король, наметившийся брак. Тогда Гастон обвенчался тайно. Впрочем, что это за тайна, если в нее посвящены два огромных, живущих, в основном, сплетнями, двора?

Нарушение королевского повеления и тайный брак послужили предлогом Людовику для вторжения в Лотарингию.

Король вышел во главе своей армии и дошел до Реймса.

Д'Артаньян был оставлен в Лувре охранять королеву.

Каждый день он видел, как грустная, замкнутая Маргарита де Отфор приходит на утренний прием к Анне Австрийской и молча сидит какое-то время за вышивкой, чтобы потом, ссылаясь на головную боль, испросить разрешения удалиться.

Его сердце разрывалось от жалости к девушке и от ревности к застрявшему в великолепном Реймсе королю. Он ловил на себе сочувственные взгляды королевы и оттого терзался еще сильнее.

Так прошло несколько дней, тусклых и унылых, вопреки раннему победному приходу весны и буйному солнцу, заливающему Париж, заставляя набухать почки на деревьях, отчего жесткая, четкая графика парижских бульваров вдруг как бы подернулась сиреневатым туманом.

На Лувр опустилось сонное оцепенение — из бесчисленных помещений дворца исчез сонм блестящих кавалеров, одно только присутствие которых вызывало необычное оживление у прекрасной дам.

И тут, совершенно внезапно, как, впрочем, всегда все происходит в жизни, в тусклую жизнь лейтенанта ворвались странные события, подхватили его, повлекли за собой и выбросили на каменистую отмель, словно горный поток.

Все началось с того, что добросердная прокурорша внезапно изменила свои намерения. Портос уже вставал, его несокрушимое здоровье справилось и с ранением, и с переломом. Он почти не хромал и уже пару раз обращался к капитану де Тревилю с просьбой разрешить ему вернуться в строй. Убедившись, что ее возлюбленный выздоровел, Луиза объявила о своем намерении приобрести огромное роскошное имение с настоящим замком, десятком деревень и чудесными охотничьими угодьями. Все предварительные хлопоты и переговоры хитрая вдова прокурора провела тайно и устроила все таким образом, что покупка должна была состояться в ближайшие дни и оформлена на имя дю Валлона, для чего ему следовало ехать в Брасье самому. Такое решение было продиктовано двумя причинами: во-первых, на новом месте, где ее никто не знал, она сразу же могла заявить себя как мадам дю Валлон, а во-вторых, имению отводилась основная роль по отвлечению Портоса от мушкетерской службы.

Интуиция подсказала д'Артаньяну, что он надолго расстается с другом. Они опустошили полдюжины бутылок доброго, выдержанного бордосского, погрустили, что нет с ними ни Арамиса — тот был в роте, застрявшей в Реймсе с королем, — ни Атоса. Портос пил, как встарь, и непрестанно повторял, что он обязательно вернется и вновь обратится к капитану с просьбой разрешить ему надеть мушкетерский плащ, и что они еще совершат немало славных дел.

Но на душе у д'Артаньяна скребли черные кошки.

Следующий удар судьбы настиг лейтенанта через несколько дней.

На утреннем приеме у Анны Австрийской лейтенант увидел двух постнолицых, высокомерных испанских грандов — то, что они гранды самого высокого положения, ему шепнула болтливая де Ту, — вручивших королеве письмо от ее брата, короля Испании Филиппа III. Он не придал этому значения — в конце концов, королевскими письмоносцами могут быть и гранды. Вечером того же дня в кордегардии появился Планше, чтобы сопровождать господина домой, мрачный, как штормовая туча над осенним морем.

— Что с тобой? — спросил его лейтенант

— Долорес уезжает в Испанию.

— Какая Долорес?

— Камеристка герцогини ди Лима.

Д'Артаньян улыбнулся.

— Ну и шельма! Значит, ты проник в угодья Арамиса?

— Вам бы лишь смеяться, ваша милость.

— Это так серьезно, дружище Планше? — влюбленный лейтенант испытывал особую чуткость к невзгодам других влюбленных.

— Увы, ваша милость. Второй такой нет.

— Хочешь, я поговорю с герцогиней, чтобы ее не отправляли домой?

— Так ведь и герцогиня уезжает.

— Как уезжает? — не понял д'Артаньян.

— Вот так, ваша милость. По требованию ихнего короля. Двое каких-то важных вельмож привезли собственноручное письмо Филиппа к королеве Анне Австрийской. Ее величество не осмелилась отказать брату и задерживать герцогиню. Больше Долорес ничего не знает, — и Планше громко шмыгнул носом, что было ну, совершенно невероятно.

— Где герцогиня?

— Уехала домой.

— Седлай! — лейтенант сбросил с себя мушкетерский плащ. — Впрочем, нет, — он торопливо надел плащ и побежал обратно в Лувр, откуда только что вышел.

Старшего камердинера королевы Ла Порта он нашел в бельевой в окружении несколько хорошеньких горничных и кастелянш. Отозвав старого друга, он сдернул с пальца перстень и, протягивая его придворному, прошептал:

— Мне нужно поговорить с королевой.

Ла Порт долго и внимательно глядел на взволнованного молодого человека. Д'Артаньяну показалось, что в его взоре туманится печаль.

— Чтобы просить об аудиенции для вас, лейтенант, я должен знать, о чем вы намерены говорить с ее величеством, — сказал он, наконец.

— Об отъезде герцогини ди Лима.

— Простите, если я задам нескромный вопрос: вас интересует отъезд только ди Лима или ди Лима и де Отфор?

— Обеих.

— Фрейлина ее величества королевы Франции может отъехать от двора только по разрешению ее величества, как вам должно быть известно. Фрейлина Маргарита де Отфор такого разрешения не получила.

Несколько мгновений д'Артаньян тупо смотрел на Ла Порта, ничего не понимая, потом до него дошел смысл сказанного. Он вытер со лба выступивший внезапно пот, помотал головой, как лошадь, которую огрел плетью хозяин, и сказал хрипло:

— Пожалуй, старый друг, я не стану просить вас об аудиенции.

Лейтенант брел в кордегардию, пытаясь до конца осознать происшедшее.

Королева сделала все, чтобы оставить соперницу при дворе, хотя у нее появился прекрасный шанс избавиться от нее. Как это понимать? Ответа он не находил. Мысли его обратились к Арамису. Первый раз за те пять лет, что д'Артаньян знал его, тот полюбил, и вот, все закончилось так безнадежно. Подумал, какое счастье, что Арамиса нет в Париже, иначе он вызвал бы обоих грандов на дуэль и хладнокровно убил, хотя, видит Бог, они ни в чем не виноваты. А потом сложил бы голову на Гревской площади.

Д'Артаньян поехал в особняк Люиня.

Прощался он с герцогиней в присутствии двух напыщенных грандов, ни на мгновение не забывающих, что представляют особу короля Испании.

Агнесс была царственно спокойна. Она мило улыбалась, произносила обязательные в таких случаях слова, но взор ее, всегда горевший прекрасным огнем бурных чувств, был мертв, а рука, протянутая для поцелуя, ледяной.

Уже за оградой особняка д'Артаньяна догнал Планше. Глаза у слуги были подозрительно красными, а лицо в одночасье осунулось. Он поравнялся с господином, придержал коня и молча протянул лейтенанту плотный, не надписанный конверт, запечатанный сургучной печатью.

— Арамису? — спросил д'Артньян.

Планше только кивнул, не в силах произнести ни слова.

Лейтенант взял письмо. Конверт ничем не отличался от того, который он привез около года назад сюда, возвращаясь с юга.

Правда, тот конверт был пробит ударом шпаги и залит кровью. Этот благоухал духами и, наверное, залит слезами.

Но, Бог мой, чем эти слезы отличались от крови?

Людовик XIII вскоре вернулся с мушкетерами из Реймса, решив, что не его королевское дело идти войной на мятежное герцогство, осаждать Нанси, гоняться за перетрусившим Карлом IV, и что для этого вполне достаточно послать двух маршалов.

В тот же день Арамис, выслушав рассказ д'Артаньяна обо всех перипетиях, связанных с отъездом прекрасной герцогини в Испанию, почтительно ходатайствовал об отчислении его из роты. Получив согласие короля, он снял мушкетерский плащ и уехал в Лонгвиль готовиться к экзаменам на духовный сан.

Это был третий удар судьбы.

Д'Артаньян остался один.