Снег оседал медленно, и из-под сугробов долго не вытекали ручьи. Ночами подмораживало, и снег покрывался хрустящим настом. Звонкими становились леса, наполнялись птичьим гомоном.
С дальнего полюдья возвращался дворецкий тверского князя Семен. Далеко ушел груженый поезд с данью, а Семен ехал налегке, в санках. Кони бежали резво, и боярин, кутая ноги в медвежий полог, думал. О разном его мысли. О доме, жене Антониде, о дани, какую удалось собрать в этой поездке.
Но такие мысли были вчера и позавчера, а сегодня его иное беспокоит, услышанное от кашинского князя Андрея. Накануне Сретения Господня, великого праздника, из Галича на Москву выступил князь Юрий с сыновьями.
Не успела весна и голос подать в полной мере, как забряцали дружины оружием.
Еще было известно дворецкому, что из Москвы отъехали к галичанам кое-кто из московских бояр, какие руку Юрия держали.
Господи, думает боярин Семен, сколь лет не поделят власть московские Рюриковичи.
И вспомнился дворецкому разговор его с оружничим Гаврей после возвращения того из Новгорода.
Говорил он Гавре, что ежели не уймутся московские князья и княжата, то быть распрям на Руси еще многие годы.
Так и случилось.
Беспокойно на душе у боярина. Упаси Бог, сойдутся дружины на ратном поле и зазвучат сабли, запоют стрелы. Схлестнутся в битве русские полки. Тогда канут в лету всякие надежды на единение Руси и быть ей еще долго в разброде и шатаниях.
Защемило у боярина Семена в душе, прихватило сердце. Он велел остановиться. Откинув полог, выбился из саней. Долго стоял, ухватившись за белоствольную березку. Наконец отпустила боль. Семен прошептал вопрошающе:
– Доколь ль губить будем сами себя?
Волнения и беспокойство не покидали великого князя московского Василия, едва стало ему известно, что Юрий с сыновьями двинулся на Москву.
Тем же часом поторопился Василий к матери, вдовствующей княгине Софье Витовтовне. У нее от гнева затряслись губы, выкрикнула зло:
– Дождался, все жалел.
Подняла кулаки, потрясла ими перед лицом сына:
– Веди дружину на возмутителей, карай безжалостно. Изничтожь смутьянов!
Но великий князь полки из Москвы не вывел, не осмелился, а велел созвать Думу.
В этот день не собрались бояре, кто на хвори сослался, кто заодно с князем Юрием был. А Морозов со Старковым вроде бы в монастырь отъехали, а когда допрос с дворовых учинили, выяснилось, к князю Юрию они подались.
На второй день сошлись бояре на Думу, но никто ничего внятного не сказал.
Вот когда вспомнил великий князь, что нет с ним рядом Всеволжского.
Был бы он, верно, совет дал бы какой.
Теперь же боярин с князем Юрием и, верно, тот подбивал Юрия на Москву пойти.
Во всем мать, Софью Витовтовну, винил Василий, что не позволила ему жениться на дочери боярина.
Покой потерял Василий, одно на уме, бежать из Москвы. Пусть садится князь Юрий на великое московское княжение, а он, Василий, будет довольствоваться каким-нибудь княжеством. Пусть и отдаленным, малым, но тихим, спокойным.
Окликнул брата жены:
– Князь Василь Ярославич, устал я от стола великокняжеского, мочи нет. Удалюсь из Москвы, оставлю все князю Юрию Дмитриевичу, пусть он испытает все тревоги, какие меня одолевали, душу мою терзали.
Серпуховский князь брови поднял недоуменно:
– О чем сказываешь, великий князь? Ужли тя я слышу?
– Меня, князь. Знаю недоумение бояр, однако, слышал и зрил, како вели они себя на Думе? Мать, Софья Витовтовна, во гневе будет. Однако конец терпению моему. Вели, князь Василь Ярославич, пожитки грузить, а княгиню Марью Ярославну сам уведомлю…
Ранним воскресным утром апрельского дня княжеский поезд выбрался из Москвы на коломенскую дорогу и потянулся к Коломне.
Тихо и мирно въехал князь Юрий в Москву. Поднялся на Красное крыльцо, постоял. Сколько же раз поднимался он по нему, когда великим князем московским сидел брат Василий Дмитриевич, а прежде отец, Дмитрий Донской? Но вот при племяннике Василии волей невестки Софьи Витовтовны заказана была ему дорога во дворец.
Вошел Юрий в просторные сени, где в прошлые лета с утра толпились бояре, обошел пустые палаты.
Уехал Василий и забрал все свое семейство с матерью, вдовствующей великой княгиней.
Поворотился теперь уже великий князь Юрий Дмитриевич. К следующим за ним сыновьям Шемяке и Косому сказал:
– Созовем Думу, там и решим, как жить нам.
На Думу съезжались и те, кто давно видел в Юрии великого князя, и его недоброжелатели. Входили в палату настороженно.
А Юрий сидел в высоком кресле спокойно, будто оно ему всегда принадлежало, а с левой руки от него кресло, в котором уже уселся владыка Иона.
Бояре рассаживались вдоль стен, ждали, о чем Юрий речь поведет. А он вдруг неожиданно спросил:
– Как с Василием поступим, бояре?
И по палате очами пробежал.
Тишину нарушил боярин Морозов. Постукивая высоким посохом, сказал:
– А что Василий, как сел в Коломне, так и пусть сидит удельным князем коломенским, от Москвы зависимым.
Василий Косой подскочил:
– Ты, Морозов, давно ли из Твери в Москву перебежал, те ли судьбу Васьки решать!
Шемяка заорал на всю палату:
– Кинуть Василья в темницу, аль в монастырь постричь. Пусть грехи свои отмаливает.
И снова все в Думе замолчали. Тут владыка Иона голос подал:
– Не надобно злобствований, бояре, к миру взываю вас, княжичи.
Шемяка снова заорал:
– Благодеяние наказуемо, владыка. Те то ведомо!
Дума сторону владыки Ионы и Морозова заняла. Ждали, что скажет князь Юрий.
– Я, бояре, с вами в согласии, пусть сидит Василий князем коломенским.
Заехал тверской князь Борис к воеводе Михайле Холмскому к обеду, да и засиделись за столом. Уже девки со стола все унесли, а гость с хозяином не уймутся, все бубнят и все, казалось бы, об одном – о смене великого князя московского Юрием Дмитриевичем.
Говорил Борис:
– Чую, недолго сидеть Юрию на московском столе.
– Отчего же?
– Не та Софья Витовтовна, чтобы согласиться с потерей великого княжения.
– Может, оно и так, да быстро Василий с Москвой расстался.
– Василий-то расстался, да матушка у него властная. Не забыл я, как она на свадьбе сына Василия Косого и Шемяку обесчестила, пояс сорвала.
– Мнится мне, тот пояс – досужие выдумки боярские. Не было его у Дмитрия Донского.
– Так ли, нет, однако обиду Шемяка и Косой помнят. Да и князь Юрий не забыл.
– У князя Василия сын растет Иван, не потянулась бы к нему эта неприязнь да злобствования.
– Избави Бог.
Холмский к столу подался, налил из жбана чаши с пивом. Выпили. Михайло Дмитриевич бороду отер.
– Нет покоя земле русской. Если не Орда, так литва с ляхами. И когда уймутся?
Борис засмеялся:
– Да уж как уняться, коли нам самим не емлется.
Вошел отрок, внес свечу, вставил в серебряный поставец. Борис долго смотрел, как оплывает воск. Наконец поднялся:
– Засиделся я у тя, воевода Михайло Дмитриевич, пора и честь знать.
Велика тверская епархия, да приходами хорошими бедна. В Твери два, в Кашине да по селам некоторым.
Епископа Вассиана еще в молодые годы рукоположил митрополит московский Фотий.
Шли годы, скончался Фотий, и Вассиан рассчитывал, что назовут его первосвятителем, но собор избрал рязанского епископа Иону.
Теперь настанет время, и поедет Иона в Царьград к патриарху на посвящение.
Покинул Василий Москву, бежал с великого княжения и рад, успокоился. Коломна хоть удел московского княжества, но, по слухам, князь Юрий на Коломну войска не шлет, а потом на Думе порешил оставить Коломну за князем Василием.
А ведь было время, когда Василий мыслил бежать в Великий Новгород, у новгородцев убежища просить.
Княгиня Марья Ярославна коломенским сидением довольна, вот только мать, вдовствующая великая княгиня, обиды кажет.
– Ты, Василий, к чему с княжения великого сошел, Москву Юрию отдал? Великое княжество Московское твое по праву.
Говорит и усохшим кулачком машет, грозит.
Вошла бы она в положение сына, унялась. Не слишком Василий держался за великий стол.
А бояре московские, какие недовольны князем Юрием, зачастили в Коломну, уговаривали Василия вернуться на великое княжение.
Приезжал и рязанский князь Иван Дмитриевич, кланялся, говорил Василию:
– Не Юрий, ты великий князь земли московской. Зови на рать, все на Юрия пойдем.
Воротился как-то Василий из церкви, исповедался у коломенского священника, душу облегчил. Кликнул гридня, велел коня оседлать. Выбрался за город. Зелень, леса вокруг и тишина.
Дорога вела лесом, петляла, то сузится, то расширится. Деревни редкие, все больше в одну, две избы. Ельник миновали. Высокие сосны потянулись к небу.
Иногда дорога выводила на поляну, рожь вот-вот золотиться начнет.
Молчит Василий, молчит и скачущий за ним гридин. Князя мысль одолевает: долго ли бояре московские одолевать его будут? Прознает Юрий, пойдет войной, где спасения искать? А может, прав князь рязанский Иван, самому собрать полки да и двинуться на Москву, воротить великое княжение.
Теснят мысли одна другую. Иногда о тверском князе Борисе подумает. Может, у него помощи просить?
Ведь вот он один вырвал его, великого князя московского, из казанской неволи, да и теперь может совет какой подать.
С такими раздумьями и в Коломну воротился.