Национальными бедами на Руси были пожары. Коли они случались, а такое бывало нередко, то выгорали не только деревни и села, в огне исчезали целые города. Пламя пожирало рубленые избы и дома, полыхали боярские хоромы и княжеские дворцы.

В ту ночь, когда трясло Москву, в огне выгорела Тверь. И напрасно метался великий князь Борис от пожара к пожару, огонь гудел, перебрасывался, охватывая целые районы.

Первыми пламя пожрало мастеровые слободы кузнецов, плотников, гончарников. Перекинулся огонь на торжище, загорелись лавки. Метался люд. От реки тащили воду, крушили топорами строения, растаскивали баграми бревна.

Князь Борис кричал:

– Не давай огню воли, пламя, пламя сбивай!

Гридни на огонь кидались, рушили постройки, не давали огню разгуляться. Подступило пламя к Кремнику, стих ветер и пожар спал.

К утру выгорела Тверь мастеровых, Тверь работного люда. Воротился князь во дворец, долго мылся в тазике. Гридин сливал из бадейки.

Появилась княгиня. Борис сказал, сокрушаясь:

– Беда, Анастасьюшка, и коли нам, всему боярству в стороне оставаться, так долго Твери не подняться. А нам бы до весны отстроиться. Пока о камне позабыть придется.

Княгиня вздохнула:

– Да уж о каком камне, нам бы бревен к теплу свезти.

* * *

В ночь пожара не погорел оружничий. Не добрался огонь до Гаври. Миловал Бог и тех, кто жил неподалеку от кремницких ворот. Боярин Семен, бороду почесывая, утром промолвил:

– Вишь, Антонидушка, кабы ветру до нас повернуться, погорели бы. И Гаври усадьба стоит. Счастлив парень!

Гавря на пожаре со всеми ночь провел, от огня отбивались. О собственных хоромах и не задумывался. А когда унялось пламя и стих ветер, едва на подворье свое добрался. Сел у ворот на землю, глаза прикрыл. И так горько стало на душе. Вспомнил погорельцев мастеровых, головешки дымящиеся. Подумал, вот так и Москву отстраивали, когда она выгорела. И сказал сам себе Гавря:

– Нет, рано ты топор отложил, Гавря, надобно люду тверскому помогать отстраиваться.

И всплыли вдруг в памяти слова, недавно слышанные от боярина Семена, когда воротились они с дворецким из Казани. Боярин Семен тогда Алене говорил, похваливая Гаврю:

– Под счастливой звездой родилась ты, в доброго боярина обратится Гавря.

Усмехнулся оружничий:

– Видать, рано ты, боярин Семен, меня хвалил, вотчинника во мне узрел, а вот плотника, мастеровых дел умельца, проглядел.

Подошла стряпуха. Оружничий поднялся.

– Приготовь воды, Степанида, усталь смыть. Седни и за топор примусь. Тверь ставить надобно.

* * *

Еще темень, а по всей Твери уже стучали топоры. Предрассветное утро начиналось стройкой. Вязали срубы, ставили стропила. Из города, на еще не совсем подвяленные травы хозяйки выгоняли скот, и на лугах, в тумане, коровы и козы звенели колокольчиками.

Вышел великий князь на Красное крыльцо, осмотрелся. Высоко вознесся храм каменный, по городу уже стояли церковки малые, часовенки бревенчатые, ребрами красовались. Храмы Божьи люд в первые дни после пожара поставил. Без них православной Руси не бывать.

Борис начинал день с обхода строящегося города. На Торжке приостановился, осмотрел лавки и лабазы, на них уже торговый люд собирался.

К князю старый мастер, бригадир Макар, направился:

– Здрави будь, княже.

– И ты, дед Макар, здравствуй.

Макар, хоть и года немалые прожил, а выглядел отменно. Телом крепок, белоголов, зоркие глаза из-под седых кустистых бровей на князя по-молодому поглядывают.

Когда дед Макар бригаду строителей в Тверь привел, сказал князю:

– Нам, княже, перво-наперво торжище поставить. Торгом Тверь красна.

И срубили торговые ряды, а вскоре за избы и хоромы принялись. Срубы вязали, стропила ставили. Стучат топоры на посадах, дымят кузницы и гончарные печи. Рядом со строящимися избами и домишками тверичи отрыли землянки, все ж в тепле и сухо.

Великий князь доволен. Ежели так пойдет, Тверь к будущему лету встанет, оправится от пожара.

На Думе говорил князь Борис:

– Потрясем, бояре думные, мошной, люду торговому поклонимся, возродим Тверь.

Князя боярин Черед поддержал:

– Да уж как не понять тя, князь Борис Александрович, беда у нас едина. А нам бы, бояре, с крестьян дань поуменынить. По разумению брать.

Разошлись бояре с Думы, а Борис дворецкому сказал:

– Ты, боярин Семен, поди слышал сказанное Чередом, за данью отправишься, не выгребай все из закромов крестьянских. Да тут у нас хозяйство разумно веди, чтоб до новины хватило.

– Да уж и так радею.

* * *

На посаде, где ставили избы мастеровым, в кузнечном ряду Борис увидел оружничего. Скинув рубаху, хоть уже холодно было, Гавря затесывал бревна. Заметив князя, отложил топор. Сказал довольно:

– Гляди-ко, князь, как Тверь поднимается!

– Да уж вижу. Сам о том подумал. К лету отстроимся.

– Коли так поднажмем, может, и до тепла поставим.

– Вижу, Гавря, не зря ты за топор взялся. Не токмо для Москвы постарался, и на Тверь силы не жалеешь. Эвон, как хоромы поднимаешь.

– Боль наша сердечная. Как погляжу на погорельцев, деревню свою вспоминаю.

Борис на Гаврю по-доброму поглядел. Вспомнилось ему, как Гавря мальцом в Тверь пришел, как наказал дворецкому, чтоб доглядывал за мальчишкой. Спросил:

– Поди, дома, на усадьбе только ночуешь?

– И то не всегда. Случается, при кострах доводится строить.

– Алена-то как, поди, сердится?

Гавря помрачнел:

– Алене в тепле понять ли замерзающего? Она дочь боярская и сама боярыня.

Князь только хмыкнул:

– Ну, ну. А великая княгиня как-то вспоминала, чего это Гавря во дворце не появляется.

И уже уходить намериваясь, добавил:

– Работай, не стану мешать. Однако не забывай ты, Гавря, не только мастеровой, но и оружничий княжий.

* * *

Невеста, сысканная оружничему, вроде и жена ноне Гавре, и не жена. Он и тела ее вдосталь не отведал, так и не понял, кому такой брак понадобился? Да он и не мог ответ дать, зачем сам согласился?

Как-то, закончив ставить боярские хоромы, сели Гавря с дедом Макаром передохнуть. Разговорились. Гавря возьми и расскажи деду свою судьбу.

– Не горюй, Гавря, дай время, все перемелется. Стерпится – слюбится.

Ничего не ответил оружничий, только и подумал, сколько же на то лет понадобится, когда эта любовь загорится, сколь ждать ее.

А Алена расцвела, раздалась в теле, в маков цвет обратилась. Смотрит на нее Гавря, а видит Нюшку.

К зиме призвал князь Борис оружничего, сказал:

– Все, Гавря, помахал ты топором, не одну избу поставил, пора и к иному делу. В дальнюю дорогу пошлю тя, в Новгород Великий. Хочу ответ их слышать, с кем им по пути. Есть Тверь, есть Москва, а может, им с Литвой сподручней? Да поедешь ты, Гавря, на перекладных, от яма к яму. В Торжке поклонишься посаднику, узнаешь, каков привоз ноне ожидается, какие гости наехали.

Борис с кресла поднялся, по палате прошелся, потом сызнова заговорил:

– Да и мыслится мне, Гавря, передохнуть те от жизни твоей несусветной надобно. Оглянуться пора и разобраться, в чем правда твоя, а где и кривда судьбу твою ломает.

* * *

Не спится Борису, намедни рассказали ему, как князь московский Василий на Думе призывал жить с Тверью в согласии. Но воистину ли слова его?

О том и думалось Борису все это время.

Тихо, неподвижно лежит жена, великая княгиня тверская Анастасия. Борис шепчет:

– Настя, Настенушка, как мыслишь, от чистого ли сердца слова Василия?

Приподнялась княгиня на локте. Борис бороду задрал, в потолок уставился, ждет ответа.

– Как отвечать те, князь разлюбезный, может, от чистого сердца слова его, а может, хитростью диктованы. Словесами обмануть тя вознамерился. Ты, Бориска, веры ему не слишком давай, обманет, изничтожит.

И жмется к мужу, дышит горячо. От княгини, ровно от печи, жар.

– Люблю тя, князь мой сердечный. Видать, судьба моя такая. Сколь сказывала, хочу зрить тя великим князем над всей землей русской.

Борис чувствует жар ее тела, горячее дыхание. Навалилась Настена на него грудью, шепчет:

– Князю звенигородскому не верь и сыновьям его. Подлы они, у них мысли Василия изничтожить и тебя.

Вздрогнул Борис, а Настена еще больше к нему льнет. Обнял князь жену, промолвил:

– Настена, Настенушка, дак ведь князь я и о Твери мысли мои.

Поцеловал, шепнул:

– Погоди, отстроимся, поеду с Василием мириться. Народ-то у нас добрый, с добром к нему надобно. А Шемяку с Косым, правду сказываешь, подпускать к себе не след. Чую, коварством они полны. А ведь помню я слова Господа нашего: как хорошо в мире жить, братья мои. Кто же не дает нам этого, отчего вражду друг к другу нагнетаем?

Настена ладошкой рот ему прикрыла, зашептала:

– Помолчи, княже мой любезный, забудь о том. Лучше вспомни, ведь жена я те ноне…

* * *

Зима пришла с морозами, снегами. Зима сковала Волхов, и корабли, вытащенные на сушу, стояли по берегам реки на катках, дожидаясь тепла.

Тверского оружничего зима застала в Новгороде Великом. Утомленный дневными шастаниями по городу, Гавря лежал на широкой лавке, накрепко сколоченной бог весть когда. Укрытый овчинным тулупом, Гавря согрелся, вставать не хотелось, да и сумерки уже надвигались на город.

Со дня на день ждал Гавря ответа именитых людей, однако посадник Борецкий не торопился.

К вечеру затихал зимний новгородский торг. Заходящее солнце косыми лучами скользило по маковкам и остроконечным шпилям церквей, долго отражаясь на храме Святой Софии, играло в оконцах боярских теремов и хором. Закрывали мастеровые кузницы, замолкал стук молотов. Купцы иноземные замыкали лавки, навешивая пудовые замки. Появились сторожа с собаками. У иноземных гостей было что сторожить: в лавках полно дорогих тканей, ковров персидских, оружья лучших бронников.

Мясники снимали с крючьев замороженные туши, свиные окорока, битую птицу, отвозили в клети-хранилища.

Едва спускалась ночь, как прекращали звонить по многочисленным монастырям и церквям города и ополья.

Надоело оружничему выжидание, хотел было напомнить о себе посаднику, как тот и сам позвал Гаврю.

Принял он оружничего в посадской избе, что в Детинце, сидя за большим столом, сколоченном из дуба.

Рыжий конопатый Исаак Борецкий смотрел на посланца тверского князя маленькими поросячьими глазками и от того сам он был похож на борова.

Едва Гавря порог переступил, как посадник заявил:

– Ответ наш тверскому князю таков: Новгород – город вольный и ни к какому князю не тяготеет, ни к Твери, ни к Москве, ни к Литве. Со всеми городами Новгород торг ведет. Коли же недруги угрожать будут, тогда вече и назовет князя, какому оборонять город поручат. О том и грамота наша князю тверскому…

Еще неделя минула, пробились дороги по болотистым лесам, накатали новгородцы санный путь, и оружничий тверского князя покинул город. Пока опольем ехал, все оглядывался, стенами и башнями каменными любовался. О судьбе люда новгородского думал, о вече, где споры криками и кулаками решают.

Во второй раз приезжает Гавря в Новгород и диву дается красоте его храма Святой Софии, монастырям укрепленным, хоромам и теремам, торгу богатому.

Долго, пока не скрылся город за поворотом леса, не сводил оружничий с Новгорода очей…

В ту зиму на западном порубежье многие деревни от набегов литовских в новые места отправились, обживались, а иные, ослушавшись князя Бориса, с мест насиженных не тронулись, рассудив, будь как будет.

Так и встретила тверская земля год шесть тысяч четыреста пятьдесят третий.