Новгород – город торговый, город ремесленного и иного черного люда. Новгород – город Великий.
У города пять концов: на западной, Софийской стороне, три конца, да на восточной, Торговой, два.
Западную сторону от восточной отделяет река Волхов, через нее широкий, двум телегам разъехаться, дубовый мост. На западной, Софийской, стороне Неревский конец, Загородский да Гончарный; на восточной, Торговой – Плотницкий да Словенский. У каждого конца свой кончанский староста, у купцов – сотские.
На Софийской стороне, у самого берега Волхова, каменный детинец. Его стены окружают Софийский собор, двор новгородского архиепископа со многими постройками. На противоположной Торговой стороне – Ярославов двор. Он стоит напротив детинца. Ярославов двор – это память былой власти князей. Его строил Ярослав Мудрый. С тех давних пор, когда новгородцы прогнали князя и городом правит посадник, на Ярославовом дворе собирается вече.
От детинца тянутся мощеные тесовыми плахами и круглым лесом улицы. На улицах, что ближе к детинцу, заборы все больше высокие, за ними, что ни двор, хоромы просторные, затейливой резьбой украшены. Это усадьбы вотчинных бояр да новгородской знати.
Подальше, на концах, живет беспокойный, своенравный люд, мастеровой народ. Немало хлопот доставляет он боярам и купцам. Чуть что, бьют в вечевой колокол. И на вече нередко спор кончают силой. Сходятся конец с концом и бьются не на живот, а на смерть, решая «Божьим судом», кто прав, кто виноват.
Тверской князь Новгород не слишком любит. Своенравный город, однако должное ему воздавал. Здесь, в земле племен словен, по преданиям, было положено начало Киевской Руси. Отсюда со славянской дружиной и новгородцами князь Олег, младший товарищ и сподвижник конунга Рюрика, с сыном, малолетним Игорем, спустился вниз по Великому водному пути и, овладев Киевом, городом на холмах, провозгласил его матерью городов русских.
В ту пору Новгород еще не был Великим, а вечевая вольность едва пробивалась. Но минет всего один век, и станет Новгород Господином Великим Новгородом, республикой Новгородской.
Новгород двурук: одна часть правобережная, другая – левобережная, а Волхов – кровь одного тела.
Пьет Волхов воду из озера Ильмень и убегает к озеру Ладожскому. У причалов река расширяется, и купеческие корабли бросают якоря в торговом городе. Ведут торг в Новгороде свои и греки, немцы и гости со сказочного далекого Востока.
Торговля и ушкуйники обогащают новгородскую скотницу. Не единожды вольнолюбивые новгородцы охлаждали пыл тех, кто пытался посягнуть на свободу Новгорода.
Но то было в прошлые лета, когда татарские орды еще не разорили Русь и бремя ордынское не легло на русичей.
Ордынское бремя сказалось и на новгородском торге.
Гавря появился в Новгороде вскоре после бурного вече, когда выкрикнули посадником новгородским Исаака Борецкого.
Дорога была долгой и утомительной, особенно под Новгородом, болота обманные, топи. Местами гати мощены хворостом и валежником. Однако чуть возьмешь в сторону, и засосет трясина.
К городу Гавря подскакал в сумерки, когда закрылись городские ворота. Ночевал в пригородном монастыре. Келарь в трапезной местечко ему отвел. Сказал по-доброму:
– Сын мой, передохнешь и, как только ворота городские откроются, так и ступай. В посадской палате и увидишь Исаака.
Раннее утро, и хоть лету половина, а прохладно. Гавря поежился, достал из торбы кусок лепешки с луковицей, пожевал. Монахи уже слушали заутренею.
Вывел оружничий коня, направился через ополье к городу. До ворот версты три. Гавря ехал не спеша.
Новгород наплывал на него стенами величественными, угрожающими башнями.
Издалека видно, как подобно огромному зеву стоят распахнутые городские ворота. К ним и направил оружничий коня.
Ратники городские от безделья в зернь играли, кости кидали, спорили. На Гаврю никто внимания не обратил. Отыскав заезжий двор и поставив коня, оружничий тверского князя направился в палаты посадника Борецкого.
Недолго и пожил оружничий в Новгороде. На второй день передал Гавря грамоту посаднику, прочитал тот, поглядел на тверича удивленно:
– Но почто ты, отрок, письмо князя звенигородского привез?
Гавря не знал, что отвечать. Борецкий сказал:
– Добро, в неделю соберу господ новгородских, людей именитых, а после совета и ответ дам. Ты же подожди, каково слово наше будет…
Людный город Новгород, колготный. По берегам Волхова баньки лепятся, по-черному топятся. А торжище даже по будням неугомонное.
У причалов корабли разные, лодки остроносые, плоскодонки, что тебе бабьи корыта, только большие, широкозадые.
По всему Новгороду дворы гостей именитых и концы богатые, людные: Гончарный, Неревский, Плотницкий, Словенский. Улицы Гавря даже не запомнил: Варяжская, Воздвиженская, Ильинская и еще много разных.
А уж церквей тут множество не только в городе, но и за его стенами, и монастырей несколько, мужские и женские…
Подивился Гавря хоромам посадника: за высоким забором с кованными воротами двухъярусные каменные палаты, кровля серебром отливала, а оконца стекла венецианского.
О богатстве Исаака Борецкого Гавря еще в Твери от боярина Семена наслышался. Знал, что и в Усть-Онеге, и в Поморье есть его сольницы и ловы.
Еще в тот первый день, как передавал оружничий грамоту, увидел он и самого посадника, рыжего боярина Исаака Борецкого. Из-под нависших кустастых бровей на Гаврю смотрели маленькие, властные глазки боярина.
«Каков-то будет ответ господ посадских?» – подумал оружничий тверского князя…
Засуетились на подворье новгородского архиепископа Симона. Зван он на Совет Господ по делу, весьма не терпящего отлагательств.
В палату сходились выборные посадские от бояр и купечества, старосты уличанские, мастеровые и именитые люди. Владыка Симон, нагрудный крест теребя, первым голос подал:
– Хотелось бы знать, посадник, чем люд новгородский взволнован? К чему Совет созвал?
– Владыка, и вы, люди именитые, прислал тверской князь Борис гонца и просит от имени князей галичских помочь звенигородскому князю Юрию на стол московский сесть.
– Это как понимать? – подал голос староста конца Плотницкого. – Ратников наших слать на Москву?
И зашумели в палатах посадских.
– Не к чему, Рюриковичи и сами разберутся!
– Поистине, не грех подсобить князю Юрию.
– Послать ратников, как послали на Киев в подмогу князю Владимиру и Ярославу.
– Не след! К чему нам рознь московская?
Архиепископ Симон слушал, пока именитые новгородцы, избранные в Совет Господ, выговорятся. Ждал, что скажет Борецкий. Знал владыка, посадник московских князей не любил, тяготел к тверским, но сейчас он хотел услышать голос Новгорода. Как в посадской палате решат, так и вече приговорит.
Однако, бывает, люд новгородский против Совета Господ идет, до кулачного боя доходят. Начнут на вечевой площади, а заканчивают на Волховском мосту. И то только тогда, когда он, архиепископ, с крестом к ним выйдет.
Но вот Борецкий голову к Симону повернул:
– Владыка, что скажешь ты, надо ли звенигородскому князю помочь на великое княжение сесть?
Архиепископ очи прикрыл. В палате установилась тишина. Но вот заговорил Симон.
– Князь Юрий по праву ищет великого княжения, но станут ли московские Рюриковичи довольствоваться справедливостью? Предоставим самим князьям решать судьбу стола московского. Так и отпиши, посадник, наш ответ тверскому князю. А вече на том стоять будет.
Поднялся архиепископ Симон, одернул рясу и, опираясь на посох, покинул палату посадника.
В полночь миновали причалы Нижнего Новгорода, освещенные факельными огнями. И подобно призракам удалились, да так незаметно, что сторожа на стенах городских внятно и ответить не могли, были корабли или нет.
А тверская флотилия все дальше и дальше удалялась от Нижнего Новгорода и, не приставая к берегам, скользила, пользуясь попутным ветром, к главному городу казанской орды.
Уже на полпути к Казани, в нескольких верстах от впадения в Волгу Суры-реки, высадил Пармен охочих ратников, таясь подошли к их вежам33.
В полночь с воем и визгами бросились резать спящих.
Пробудилось поселение. Крики и стоны, плач народа разнесся далеко. Рубились и резались озлобленно. А к рассвету подожгли вежи, покинули охотники пожарище…
Казань пробудилась от зазывных криков с высоких минаретов. Звали муэдзины к утреннему намазу:
– Во имя Аллаха милостивого, милосердного!..
– Тебе мы поклоняемся и просим помочь!..
Не успела Казань подняться от намаза, как все заглушили крики глашатаев:
– Люди города, великий хан взывает к вам! Урусы неверные напали на нас. Их корабли направляются по нашей реке. Улу-Магомет-хан зовет вас постоять за ханство Казанское! О, Аллах милостивый, милосердный!..
Открывались калитки булыжных дувалов, казанцы выводили коней, спешили к мечетям, где уже собиралось под хвостатые бунчуки казанское воинство.
К исходу дня пришел к Репнину Пармен. Сказал:
– Княже, в Казани ведомо, что мы идем. Хан шлет на нас не один тумен.
Репнин нахмурился:
– Собери, Пармен, воевод.
Явились воеводы, ждут, что князь скажет.
А тот ни с кем совет не стал держать, велит:
– Пусть команды садятся на весла. Уходим к Нижнему Новгороду. Не станем ждать, пока орда подойдет, ино они нас стрелами огненными закидают, потопят.
Магомет-хан вернулся во дворец, так и не встретив корабли Репнина. Всю ночь простоял он за городскими воротами, кутаясь в верблюжий халат. Хану нездоровилось. Он смотрел, щурясь, в темень, видел стену своих конных полков, а там, далеко впереди, их не разглядеть, тысячи казанских лучников.
Но вот прискакали дальние гонцы, падали ниц перед ханом, докладывали, что корабли урусов ушли, а Магомет велел ворочаться в город.
Он плотно запахивается в халат, садится на мягкий ковер и пьет кумыс. Ноги поджаты калачиком, а глаза блуждают по стенам. Они останавливаются на саблях, луках, кольчугах. Магомет думает, как жаль, что не пришли урусы, они бы разбили себе лоб о городские стены, а сабли конных казанцев посекли бы их.
В который раз Магомет-хан задает себе вопрос, почему орда раскололась и нет среди ханов единства? Не потому ли так осмелели урусы, что даже пытаются вести войну против казанского ханства?
Настанет такой день, Орда объединится и продолжит дело великого Чингиса, Орда покорит весь мир и неутомимые кони потомков могучего Батыя проложат дорогу к последнему морю.
И снова оружничий князя Бориса в дороге. С утра и допоздна едет Гавря, по сторонам озирается. Особенно, когда лесом пробирается, рука на сабле лежит. В пути всякого жди, коли не лихой человек, так зверь дикий подкараулит, а то и вепрь лютый дорогу заступит…
В такт коню и мысли Гаврины растекаются, то домой в Тверь уносят, то назад в Новгород возвращают.
В последний день позвал его посадник Борецкий, бороду чесал, говорил:
– Садись и слушай меня, отрок. Я с князем звенигородским в полном согласии. Его место на столе московском. Так решали праотцы наши. Но Совет Господ иной приговор вынес, не станет Новгород в распри московские вникать. Новгород – город торговый, он торг ведет и воевать не намерен. О том и скажи князю Борису. А еще передай дворецкому Семену, я, посадник, хоть Москву и не чту слишком, но Совету Господ именитых не перечу. Да и на вече что попусту спорить, криками воздух крушить?..
Лесная дорога на опушку вывела, конь побежал веселее, и Гаврины мысли перекинулись на Тверь… Но не о Нюшке подумал он, а о неведомой Алене Всеволжской. Какая она?
Хотелось Гавре, чтобы была она подобна Антониде, жене боярина Семена, что лицом, что телом.
Спал оружничий где доведется, а однажды заночевал в деревне на сеновале. Под стрехой у гнезд носились стремительные ласточки, кормили ротастых птенцов.
Гавря лежал на сене первого укоса, оно пахло сухим разнотравьем, луговыми цветами. Где-то вдалеке проворковал гpoм, и opужничий подумал, что близится осенняя пора, дожди, холода. Вырастут эти птенцы, начнут сбиваться птицы в перелет, улетать в теплые края, чтобы возвратиться по весне, высидеть очередной выводок. И так каждый год, каждый раз. «Неисповедима жизнь твоя, Господи», – прошептал Гавря, засыпая.
А под самое утро увидел он во сне Новгород людный и посадника рыжебородого. Говорит он Гавре: «Нет, не видеть вам подмоги от новгородцев, как сами порешите, так по тому и будет…»
Знал Гавря, что иного ответа князья звенигородские не ожидали услышать. А когда Шемяка из Твери воротился, отец его Юрий Дмитриевич только и промолвил:
– Добром племянник не пожелал власть уступить, силой покорится. Не по нем стол великокняжеский, уразуметь должен Василий.
Кивнул Шемяка согласно:
– Бояр московских улещим, они княжением Василия недовольны, особенно мать его Софья слишком вознеслась.
Шемяка на столешницу грудью навалился, через стол отцу прошипел:
– Иван Можайский первый радетель. А тверской Борис будто нашу сторону держит, но не пойму, то ли на деле, то ли на словах.
– Не мешал бы.
– Пробьет ли наш час, когда справедливость восторжествует?..
Подъезжал Гавря к Твери, на сердце радостно. Домой ворочался.
Сейчас дорога поведет к окаему леса и откроется город. Кременец с собором на высоком берегу реки, деревянные стены и башни, хоромы и дворец княжий…
Посад он увидит весь застроенный избами и домишками. По деревянному мостку въедет в улицу, где избы земледельцев, а ближе к реке посад мастеровых. К торгу, дома купцов, крытые тесом, нередко двухъярусных…
Выбрался Гавря за лесной окаем, коня остановил, в стременах поднялся. Вздохнул довольно: вот он город, его город, Тверь!