По теплу Борис вернулся к своей задумке, послать водой охотников к Нижнему Новгороду, чтоб проучили казанцев, от набегов отвадили.

Выкатили корабельные мастера ладьи на берег, принялись чинить их, конопатить, к дальней дороге готовить.

За всем, как и в прошлый раз, воевода Репнин доглядывал. Охочие люди со всей земли тверской сходились удачи попытать. По всему берегу шатры ставили, землянки рыли.

Гавря к охочему люду приглядывался, долго не решался к князю Борису подступить, пока, наконец, улучив время, сказал:

– Княже, отпусти меня с воеводой Репниным на казанцев. В святом деле удачи хочу попытать.

Тверской князь бороду расчесывал, гребень опустил, на оружничего поглядел:

– Может, ты, Гавря, и прав. Сходить те к Нижнему не грех. Ты отрок с головой, а в деле военном познать искусство ратное сгодится. Мыслится мне, надобно те, оружничий, при воеводе Репнине поучиться. Не все враз познаешь, но понимать начнешь. Приглядывайся. Все сгодится. Чую, не стоять Твери особняком, а предстоит ей быть головным княжеством. Но вот выше Москвы, ниже, то еще поглядеть надобно, – Борис задумался. – Вот, Гавря, все думаю о том, как в Тверь ты заявился, я тебя в службу взял. Пригляделся, оружничим сделал. Коли правдой жить будешь, воеводой увижу тя. А мне каково? Я князь тверской и за княжество в ответе перед людьми и Богом.

Неожиданно смолк, уставился на Гаврю.

– Наговорил я те, оружничий, лишку. Однако в словах моих смысл кроется. Пока отправляйся к Репнину. Сходишь с ним к Нижнему. А от Казани воротишься, место те сыщется…

Покинул Гавря дворцовые палаты. Намерился из Кремника выйти. Пока к воротам крепостным шел, дворецкий повстречался. Тот в рубахе длиннополой, с косым вырезом, на волосатой груди крест нательный на цепочке серебряной.

Остановился, на Гаврю поглядел:

– О чем задумался, отрок? В чем печаль твоя?

– Не опечален я, боярин. Сердце мое возрадовалось. Отпустил меня князь с охочими людьми, ратниками, в волжский переход к Новгороду Нижнему, казанцев повоевать.

– Что же, оружничий, попытать удачи не грех. А когда вернешься, женим мы тя, Гавря. Пора уже. Выбрали мы с Антонидой невесту те добрую, и пригожа, и умна дочь боярская. Всем взяла. В Звенигород поедем сватать…

* * *

У причала шумы, крики. С подъезжавших телег краснорожие, дюжие молодцы по зыбким сходням переносили на корабли кожаные кули, тюки, бочонки с солониной, копченые окорока, ушаты с топленым маслом, вяленых осетров…

Вот и настал день, когда воевода Репнин повел флот к Нижнему Новгороду.

Пахло талым снегом, туман плыл над полями, стлался по реке. И высокое небо чистое сулило солнечную погоду.

Под веслами выходили ладьи на быстрину и, поставив паруса, заскользили по стрежню.

У бортов теснились охотники, а по берегу кучковался тверской народ, кричал напутственно:

– На мусульман с Богом!

– К холодам ждем!

– Казань повоюйте!

– Повоюем! С добычей ждите!

И пошли по Волге, струг за стругом, ровно лебеди в поднебесье.

Недоумевая, стоял оружничий Гавря, смотрел, как уходят корабли, и думал, отчего князь велел вдруг ему остаться в Твери? Ведь отпустил же поначалу.

Начало мая, день обещал быть теплым, солнечным. На той стороне реки темнел лес. К самой опушке прилепилась одинокая деревенька. Прошлогодняя копенка сена высилась сиротливо. Журавль с бадейкой у колодезного сруба вознесся вверх. Деревня обнесена бревенчатым тыном от потравы. Пустынно. Видно, люди в поле.

И так тоскливо сделалось на душе у Гаври. Вспомнилась та, его деревня, давнее детство.

От причалов, минуя посад и ремесленные слободы, он прошел через городские ворота. Звякая оружьем, протопал дневной караул.

В просторных дворцовых сенях его окликнули. Гавря оглянулся. Дворецкий подошел.

– Поди гадаешь, отчего князь не пустил тя с Репниным? В Новгород Великий отправляет тебя Борис Александрович. Грамоту повезешь к посаднику новгородскому. Нелегкая дорога предстоит, народец по лесам шалый гуляет, топи болотные. Да ты у нас отрок удачливый, в месяц обернешься. О двуконь поскачешь. В Новгороде повстречаешься с боярином Исааком Борецким. Он в силе великой ходит. Сольницы у него и ловы. Семгу коптят по всему Белому морю, до Студеного океана достает. Исаака вече может выкрикнуть посадником Новгородским. Борецкому мой поклон передай, а ему скажешь что не к Москве сердце его лежать должно, а к Твери. К тому и люд склоняет.

Сумеречные тени просачивались в горницу. Гасли последние солнечные блики, падавшие через высокие, прорезанные узкие оконца. И тишина, будто вымерли хоромы.

Да и кому шуметь, когда кроме боярина и дочери его, да еще дворовых, в хоромах никого нет. А дворовые к тишине приучены, ни криков тебе, ни громких разговоров.

Поставил Всеволжский хоромы под защитой дубовых городских стен. Звенигород не Москва, малолюден. Съездил Иван Дмитриевич в Тверь, шурина проведал, на торгу побывал, а воротился и снова затишье.

Одно и утешенье, обещал боярин Семен выискать Алене жениха. Но смущает Всеволжского, что не из бояр он, но, по рассказам шурина, любимец тверского князя и вотчиной уже владеет. Всеволжский Семену поверил.

Теперь выждать, когда сватов зашлют.

Мягко ударил колокол Успенского собора, перебрали колокола Саввино-Сторожевого монастыря. Боярин перекрестился, вздохнул: неисповедимы пути твои, Господи.

О таком ли замужестве мечтал Всеволжский? О великом князе московском думал Иван Дмитриевич. В этом браке он был совсем уверен, когда жил с Василием в Орде. И снова сказал сам себе:

– Все в руце Божьей!

В горницу заглянула старая ключница.

– Принеси-ко мне, Матренушка, пожевать горбушку хлебную с икрой щучьей.

Ел лениво, из головы поездка в Тверь не выходила. Вспомнилась жена боярина Семена, Антонида. И лепна, и сочна в теле. Причмокнул, мысленно представив Антониду в постели, вырвалось сладостно:

– Горяча!

И снова, но уже тише:

– Господи, не вводи во искушение…

Мысли снова на оружничего князя Бориса перекинулись. Поди, ухмыляться будут бояре, шептаться. Не по себе Всеволжский дерево рубил, ему бы осинку поломать…

В груди сердце заныло. Сказал:

– Не возносись, боярин Иван Дмитриевич, высоко, низко сидеть будешь. Воистину, воистину, так и случилось, – согласился он.

* * *

Явились в Звенигород сыновья Юрия Шемяка и Косой. Уединились с отцом, совет долгий держали. Видит Всеволжский, не с добром приехали, злобой братья пышат.

Боярин Иван Дмитриевич хоть и злобствует на Шемяку и Косого, однако князя Юрия, отца их, оправдывает, говаривает, благодеяние наказуемо. И братьев уговаривает:

– Миром бы, князья галичские, не доводите до греха, до свары вековечной. Гневом нашим земля полнится.

А князь звенигородский усмехался:

– Отчего же ты, боярин, племянника моего не урезонивал?

Промолчал Всеволжский, прав князь Юрий, не углядел коварства Софьи Витовтовны, когда слово давал ей. А ему бы учесть, чьего семени она.

Пробыли сыновья князя Юрия в Звенигороде еще неделю и в Галич убрались. Всеволжский даже подумал, поговорили Косой и Шемяка, да и стихли…

Однообразная и унылая жизнь у Ивана Дмитриевича в Звенигороде. Ни он никого из бояр звенигородских не навещал, ни они к нему не наезжали. Разве что выберется к заутрене, постоит, поклон отобьет и ни с кем словом не перемолвится, к себе отправится…

А Шемяка с Косым из Звенигорода отъезжали с Юрием, отцом, уговор держали.

Дмитрий галичский говорил:

– Василий хоть и великий князь, ханом названный, но в деле ты, отец, боярами московскими признанный.

Косой выкрикнул:

– Подговорим бояр московских!

– Их и подбивать нечего, они так тя, князь, поддержать готовы. Нам бы в Москве с боярами уговор держать.

– В Устюг либо в Пермь старую волчицу с волчонком отправить, – сорвался на визг Косой.

Юрий Дмитриевич с сыновьями согласен, вдовствующей княгине с Василием место на северах, в краю студеном, чтоб холод их остудил.

* * *

В Твери не ожидали приезда Шемяки. А он заявился нежданно и повел с князем Борисом разговор необычный. Хотя начал будто с известного.

За столом сидели, пили и ели. Шемяка глазки-буравчики на тверского князя уставил, об обидах московских речь повел. Борис с ним соглашался. Но тут Шемяка разговор повернул.

– А скажи, князь тверской, коли обращусь я к новгородцам за подмогой, помогут ли они отцу моему на московское княжение сесть?

Борис недолго думал:

– По справедливости и по обычаям нашим, искони заведенным, князю Юрию Дмитриевичу на московском столе сидеть.

– Коли нас Новгород поддержит и отец в Москве станет княжить, то быть Твери великой, как при князе Михаиле было заведено.

Борис улыбнулся:

– Это пока Юрий в Звенигороде сидит. А как в Москву переберется, запамятует обещанное.

– Напраслину возводишь, великий князь тверской. Только вот не знаю, кого с грамотой к новгородцам слать. Из Звенигорода, из Галича послухи в Москву донесут.

– А ты, Дмитрий, моему гонцу доверяйся.

* * *

Миновали тверские корабли Ярославль-город при впадении Коростели в Волгу.

Еще при Ярославе Мудром основали его на торговом пути славяне. С той поры город разросся, удивлял всех в нем побывавших обилием рубленых и каменных церквей, детинцем, поднявшимся на холме, величественной церковью на мысу, нареченной храмом Успения.

Палаты и постройки всякие. А за детинцем посад ремесленный, огороды, выпаса.

Сыпал мелкий, моросящий дождь, и Репнин, то и дело отирая лицо, говорил полковым воеводам:

– В Ярославле не задержимся, час, не боле, простоим и дале поплывем. Нам временить нельзя. Мы в Твери едва паруса подняли, а казанцам, пожалуй, уже ведомо. Что они удумают? Одно знаю, будут спешно готовиться, отбиваться. Хан, поди, торжества прошлые переваривает, а мы, нате, явимся, да и остудим орду казанскую.

Коренастый, бородатый Пармен, старший над охотниками, заметил:

– На казанцев разве что внезапно насесть, да и то, коли Нижний минуем таясь. Но коли в Нижнем причалить, вмиг слухи разнесутся по всей Волге.

– Вестимо, – согласился Репнин, – нам в Новгород и заходить ни к чему. А с тобой, Пармен, когда к Нижнему подходить будем, обсудим, как действовать.

Репнин на небо поглянул:

– По всему, распогоживается. Велите, воеводы, паруса поднимать.

И корабли, один за другим, медленно поползли вниз по течению.

Князь Репнин перекрестился:

– С Богом!

* * *

Накануне отъезда оружничему Гавре привиделся сон. Дорога. И нет ей конца и края. Скачет он лесами и лесами, пробирается чащобой и глухоманью. Будто деревень по пути нет и городков. Даже духом человеческим не пахнет. Идет конь, а оружничий в седле спит. Хочется ему глаза открыть, спросить, есть ли где живые люди, но кто ответит?

Откуда ни возьмись, князь Борис. Гавря к нему с вопросом, где конец его пути?

Князь нахмурился. Разве ты, Гавря, не оружничий? А еще сказал, знай, ты в Новгород послан.

Исчез Борис, а Гавря снова в пути додремывает. Но вот будто поляна открылась, а на ней отец его. Но Гавря лица не видит, только голос: «Служи, сын, князю, коли он справедливости ищет. А нас с матерью помни. Мы тя на доброе благословили…»

Тут вместо поляны поле хлебное и рожь золотится. Солнце светит и тепло. Радостно на душе у Гаври, даже горечь исчезла, какую Нюшка нанесла. Взволновали его слова дворецкого о дочери боярской. Какая-то она, да и пойдет ли за него, сына крестьянского?

Конь головой вскинул, зазвенели удила…

Пробудился Гавря. Рассвело. Оделся, забежал на поварню, оттуда заторопился коня в дорогу готовить, потом предстояло ему грамоту у князя получить.