В закатных отблесках обновленная свежей глиной юрта казалась подрумяненной. Пластины каменной воды в окнах полыхали алым огнем. Услышав голоса, Атын повернулся к кузне, из которой гурьбой повалили работники. Последним вышел старый Балтысыт и долго еще возился на задворках. Но вот и его сгорбленная фигура пропала за черным против заката остовом боярышника на тропе. Почти тотчас же смерклось, будто старик задернул за собой рдяный небесный полог.

Атын огляделся: нет никого. А если и гуляет кто-нибудь поблизости, вряд ли заметит в налитых синью сумерках скользнувшего к кузне мальчишку. Тяжелая дверь, с двух сторон обитая коровьими шкурами, открылась легко, без скрипа, приглашая войти.

Ситниковый фитиль сальной плошки взялся от поднесенного уголька лихорадочно, точно рыжий беличий хвост-ветродуй на ветру. Обрывистый круг света понемногу сравнялся и стал ярче. Занавесить бы чем-то окно. Впрочем, если Тимир, вернувшись с рыбалки, увидит огонек в окне кузни, он вполне может подумать, что кто-то остался лить красную медь, чей дух любит ночь.

В прошлый раз Атын хорошо запомнил, где что находится, однако ночью все здесь виделось по-другому. Прочно вкопанная в утрамбованный пол наковальня стояла рядом с горном напротив двери рогом налево. Но как подойти к священным духам кузнечных инструментов без подарка? Придется бежать в подвал.

Сруб молочного подвала напомнил ужасный сон о двух Посвящениях. Почудилось, что все кругом оживает и шевелится, а двойник волнуется и трепещет на груди. Стараясь не попасть пальцами в берестяные корытца, где отстаивались сливки, мальчик отыскал на полке туесок с топленым маслом. Лишь крепко притворив дверь, перевел дыхание.

Брызги масла полетели на «лицо» наковальни, на ее острые ребра и пластину для рубки заготовок. Достало угощения рогу с хвостом, лапам и скобам, держащим обтянутый железом чурбак. Средний молот стукнул легонько – раздался чистый, красивый звук: железное солнце поцеловалось с железной луной. Приняли духи гостинец.

Помедлив, Атын развязал узел-туомтуу на тонком ремешке. Отсвет огонька из плошки превратил лицо Идущего впереди в игрушечный золотой череп, а волшебный камень в его стебельчатых пальцах – в кусочек солнца. Атын осторожно потянул Сата из костлявых ручек. Померещилось, что двойник, расставаясь с чудесной вещицей, еле слышно вздохнул.

Теперь камень блестел, как ледышка. Мальчик бросил его в котелок с водой – не мешало промыть – и вздрогнул: Сата исчез!

Рука нашарила невидимку на дне. На ощупь он показался тверже железа. «Опустишь в воду – не видно… такой прозрачный», – говорила Эмчита.

Словно из воздуха спрыгнул камень в явь подставленной горсти. Омовение пошло ему на пользу: ладонь Атына окуталась дрожащим радужным сиянием. Вокруг заплясали отраженные огоньки, похожие на бегучие капли воздушной ртути. Вспыхнувшие грани испустили тонкие лучи. Каждая грань выкатывалась из другой, повторялась и перетекала в следующую; каждая была началом и концом камня.

Внезапно он ощутимо потяжелел и затрепыхался в ладони, как ожившее сердце. Потрясенный, Атын поднес Сата ближе к лицу: в забранной инеем рамке хрустальной плоскости с листвяным шорохом заклубилась темная тучка. Кудряво подымив, она посветлела и сменилась звонко брызнувшим водопадом. Он, в свою очередь, превратился в ликующую синеву. У нее не было дна, но откуда-то из немыслимой глубины цвета сгущенного неба излилась нежная трель серебряных струн. Атын с ужасом почувствовал, как душа рвется вон из него в бездонную даль.

Он с усилием заставил себя моргнуть, и чары рассеялись. Сквозь тающие клочья тумана перед глазами проступили суровые очертания кузни… А Сата немедленно показал Атыну его самого! Вернее, их самих, потому что лицо мальчика отразилось во всех гранях отчетливее, чем в самых чистых глядельцах.

Крошки-Атыны вели себя по-разному. Один смеялся, второй плакал, третий кривился в гневе, от злой усмешки четвертого стало не по себе… В глазах мальчишек отражались их двойники, а в пронзительных глазках двойников виднелись лица размером не больше ушка иглы! И все они настороженно смотрели на большого Атына. А когда он в смятении прокрутил в пальцах трепещущий камень, хоровод лиц в мельчайших подробностях повторил его растерянную улыбку.

– Мне бы только одного, – прошептал Атын. – А вас слишком много…

«З-за чем ж-же дело стало? – послышался вдруг внутри его головы знакомый шипящий голос. – Ты ведь ш-шаман!»

В памяти всплыли ледяные глаза, и спина похолодела, будто снежок попал за ворот.

«Скоро ты найдешь одну восьмилучистую штуковинку… – сказал странник задолго до того, как Атын взял камень в орлином гнезде. – Она ярче всех вместе взятых пластин каменной воды в окнах Элен и бронзовых отражателей кузнецов орхо… умеет воспроизводить живой Сюр. С ее помощью ты можешь возвратить брата на Орто. Не захочешь – твоя воля, а захочешь – сам поймешь, как и что сделать, шаман-кузнец».

Значит, все-таки не до конца было вытравлено из души и тела Атына шаманское, чужое, что не принадлежало ему изначально.

«…у тебя будет живой, настоящий брат! Он станет заботиться о тебе, а ты – о нем. Вы защитите друг друга, если придет опасность, привыкнете делиться секретами, снами, мечтами, лакомствами… начнете петь одну песню, жить одной жизнью! Ты осознаешь, что иметь близнеца, точно такого же, как ты, понимающего тебя с полуслова, – ни с чем не сравнимое счастье!»

Атын дотронулся до скрюченного плечика Идущего впереди:

– Брат, я не нарочно отобрал твою жизнь. Голова моя тогда еще не умела думать. Все за нее решила хищная плоть. Хочу вернуть тебе отнятое. Исправить нечаянно причиненное зло…

Короткий батас лег чернем в правую руку, а двойник переместился в левую. Глаза мальчика перебегали с тисков для мелких заготовок на наковальню, где на краю посверкивал Сата, и возвращались к тискам. Взгляд шамана всегда идет с востока на запад и обратно, недаром слово Илин – Восток – совпадает со словом «вперед».

Острое лезвие вонзилось в большой палец левой ладони. Острие провернулось в мякоти, и на сухое тельце человечка хлынула кровь. Частица вырезанной плоти подплыла к нему в горячей струе. Близнец явственно встрепенулся в багряной лужице.

– Возвращаю твою кровь из своей крови, твою плоть из своей, – проговорил Атын, морщась от боли.

В глазах сгустилась темень. В ней, плавно качаясь, повис Сата. На одной из граней подсыхало кровяное пятнышко…

Миг – и, выскочив из мрака, на камень налетел другой, за ним третий, четвертый… Камни с треском и ворохом искр вышибали друг друга во мглу до тех пор, пока сверху с грохотом не рухнула целая груда. Поднялся нестерпимый визг, словно кто-то водил тупым резцом по оконной пластине. Атын и сам чуть не закричал, но тут режущий уши звук подавился глухой тишиной, а в глаза вернулось наружное зрение.

От полной горсти крови не осталось и следа. Близнец побагровел и вздулся гигантским клопом. Было слышно, как под распяленной кожицей его вспученного живота булькает и переливается сок жизни.

– Ты станешь таким же, как я…

Атын с облегчением почувствовал, как в него неведомо откуда вливается незнакомая сила. Каждый миг наполнился ликующим движением. Живые слова поплыли вверх, проникая в вещество времени вокруг миров.

Зажатый в тисках, двойник корчился и пищал над пламенем горна, и вытягивал тощую шейку, точно птенец в гнезде. Моталась покрывшаяся темным пухом головенка, зажигались и гасли светлячки глаз, ручки раздвинулись и отлипли от груди.

– Такой же, как я!

– Как я! – повторял звонкий молот.

– Как я-а-а! – гудела наковальня.

Взлохмаченная тень плыла по кругу кузни, раздваивалась и опять соединялась в одну.

– Трижды сгинешь и трижды воскреснешь!

Заплесневелое тельце исступленно вертелось и гнулось. Для пущей крепости Атын присыпал близнеца порошком пережженного рога и соли. Малыш накалился под ударами молота до белого ковочного жара, пылал, визжал и плевался кислой окалиной. Черствые волоконца, искрясь, превращались в упругое мясо и жилы; спаивались и вытягивались суставы и кости, прочнела, оглаживалась морщинистая кожа.

Окостенелый идол на глазах становился живым существом, но черты лица еще были неуловимы. А немного погодя Атын заметил, что сквозь смутную плоть его «заготовки» просматриваются выбоины в глинобитном полу… Двойник колебался между призраком и человеком. Но полупрозрачное тело росло с удивительной скоростью! Мелкие кузнечные снасти сменились средними, затем крупными, и пришел миг, когда туловище кое-как уместилось в самые огромные клещи.

Последний десяток ударов доброй кувалды дался непросто. Братец неистово лягался, царапался и даже пытался укусить, но наконец, исправно прокованный, стал размером с Атына.

В мастере бушевала смесь ужаса и восторга. Он смог! Он самому себе сумел доказать, на что способен дар девятого наследника в знаменитом роду ковалей Элен! Вместе с шаманским джогуром…

Немалых усилий стоило свалить готовое творение в бочонок с водой, наполовину врытый в землю. В облаке белого пара, окутавшего кузню снизу доверху, вызволенный из инобытия близнец лязгнул зубами, яростно зашипел и смолк. Когда вода вокруг него откипела, в туманце возникли поникшая голова и плечи – бледные, с голубоватым отливом, как остывающее железо батаса. Атын выволок из бочонка безвольное тело.

Двойник лежал, не касаясь земли. Между ним и полом свободно проходила ладонь. Всмотревшись в бесцветное лицо спящего, юный кузнец задумчиво потер свое горбатое, неправильно сросшееся переносье. До встречи с кулаком Кинтея его нос был таким же прямым, как у брата. И как у Тимира… В остальном близнецы походили друг на друга, словно звезда в небе и ее отражение на вечерней глади реки.

В кузне закружился снег. Хлопьями снега казались холодные блики – волшебный камень начал тихо вращаться на наковальне. Атын вспомнил, как летом вызвал с его помощью дождь. Но Эмчита говорила, что воля Сата выше, чем власть над дождем и ветрами. Камень будто бы умеет отражать Сюры людей и усиливать чувства, а преломленное в отражении чувство может обрести плоть… Что это значит – обретает плоть?

Веки близнеца внезапно затрепетали, словно крылышки умирающих мотыльков. Грудь тяжко вздымалась и опадала. Казалось, тени сумерек сгустились и норовят заползти в открытый, со свистом дышащий рот. Сюр живого кузнечного огня начал покидать Идущего впереди.

Атын же вдруг замешкался… Если одиночество – чувство, то, выходит, его одиночество обрело плоть! А он даже не придумал, как объяснить всем, откуда у него взялся брат-близнец! Люди непременно назовут появление двойника колдовством. И ведь это – правда! Могут решить, что Атын украл чей-то Сюр для создания близнеца. Жизни не станет ни ему, ни брату, хоть на край Орто беги. Пойдут слухи, сплетни, наговоры… Событие обрастет снежным комом, сход соберут! Билэр расскажет о попытке отнять у него душу. Дьоллох напомнит: «Я тебя предупреждал!» Сестренка будет плакать и бояться… А сколько горя принесет чародейство вскормыша матушке Лахсе! Эленцы обвинят ее и Манихая в воспитании опасного шамана. Поднимется ужасный скандал! И что тогда сделает с обоими… сыновьями… Тимир?!

В голове загнанной мышью забегала трусливая мысль: а не легче ли оставить все как есть? Не стараться больше оживить близнеца? И пусть совсем исчезнет Идущий впереди… Если исчезнет. Не то ведь придется прятать куда-то мертвое тело, могилу копать!

Так что же получается – он подарил надежду на жизнь застывшему зародышу человека, а теперь убьет его второй раз, уже сознательно? Своего единственного единокровного брата?!

Атын зажмурил глаза…

Что же он-то за человек? Разве настоящий ЧЕЛОВЕК способен на такое?!

Не простят боги двойное убийство. Да не в том главная беда! Нужно было хорошо подумать перед тем, как входить в честную кузню со смутными мыслями, и не раз еще поразмыслить, прежде чем слепо поддаваться желанию, толкнувшему на непоправимый поступок. Поздно каяться, надо довершить начатое…

В крови близнеца бился последний, еле слышимый ток. Атын рывком поднял почти безжизненное тело, припер к стене и поднял над головой волшебный камень. Закрыв глаза, постарался отогнать все, что мешало в мыслях.

Сата понемногу делался горячим и начал жечь руку. Алый, как от пылающего угля, жар вырвался из-под пальцев. Воздух всхлипнул, процеживаясь сквозь стиснутые зубы. К потолку взмыл столб белого огня – отражение живого Сюра. В нем сполохами билось солнце, играли брызги радужных искр. Оттолкнувшись от огненного камня, отраженное дыхание жизни Атына низринулось в темя двойника. Кровяной ток побежал по его телу быстрее, быстрее, еще быстрее…

Кости братьев колотило и выворачивало из суставов. Жилы изгибались и тянулись вверх, как линяющие змеи. Глаза закатывались то книзу, то кверху, и горячая кровь выплескивалась из носов. Суженным глоткам было не до стонов: хватали воздух ахающими хлебками, будто только что вырвались из-под водяной толщи. Огнем облитые легкие вот-вот грозили разорваться. Атын изо всех сил сдерживал темноту, обступившую со всех сторон, не давал ей ходу, чтобы не потерять сознание.

И все кончилось. Или началось?..

Атын успел подхватить Сата на лету и без сил прислонился к стене рядом с братом.

Свинцовая тяжесть залила чашки коленей, но израненная плоть понемногу успокаивалась и расправлялась, остужаясь. Кости в гудящем теле заняли свои места. Дыхание вскоре восстановилось. Повернув голову к близнецу, Атын глянул на стену и едва сумел сдержать крик. На стене была всего одна тень – его тень.

А как иначе?

Отражение не оставляет тени.

– Ты умер… Ты – родился, – без особой радости сообщил Атын. И, хотя прекрасно знал, какой у близнеца голос, все же удивился, услышав четкое и близкое, слегка насмешливое эхо:

– Кто умер? Кто родился?

– Ты.

– Может, ты?

– Ну, хватит. Ты – это ты, а я – это я.

– Кто – ты?

– Я – твой брат. Атын.

– Другой?

– Зачем спрашиваешь? Сам хорошо знаешь, что меня зовут Атын. То есть Другой.

– А меня как зовут?

Атын вздохнул. Время спешило к ночи, Тимир, должно быть, вернулся с рыбалки. Вдруг в кузню зайдет? Скорее бы смекнуть, где жить брату. И как вообще жить…

Голову давило в висках. Темя закрылось, и для верности его словно молотком кто-то пристукнул. Охваченный тупой болью мозг не хотел трудиться. Не до придумки имен было Атыну. А близнец, кажется, чувствовал себя неплохо. Ему нравилось жить. Наверное, нрав у него не такой, как у Атына. Или такой же?

– Ты – Со́ннук.

– Это имя?

– Да.

– Оно означает – Такой же?

– Такой же, как я. Или Такой же, как ты. Что одно и то же.

– Ты – Другой, а я – Такой же! – засмеялся новоявленный Соннук. Прозрачно-черные глаза его взволнованно блеснули. – Интересно, что скажут матушка с отцом, увидев меня?

– Ничего не скажут, – промямлил Атын и, не выдержав вопросительного взгляда двойника, полоснул виноватыми глазами в сторону.

– Почему?

– Надеюсь, они о тебе не узнают…

– Почему?! – с обидой повторил близнец и потряс Атына за плечи. – Ты им не открылся? Я – есть, а ты хочешь, чтобы меня не было? Куда мне тогда деваться – вот такому, голому? Я жутко замерз и голоден!

Соннука впрямь трясло от холода, хотя в кузне было тепло.

– Если привести тебя домой, все перепугаются. – Атын принялся путано объяснять: – Я не могу. Ты должен уяснить, что… Люди же думают, у меня нет родного брата… к тому же близнеца… и вдруг – раз! – ты заявляешься… Никто не поймет! Начнутся всякие разговоры, обвинения в черном колдовстве… Может, когда-нибудь потом я расскажу все дома, и ты, как обычные люди, станешь жить в семье… Если сумею сделать тебя совсем настоящим… человеком.

Соннук жалобно вскрикнул и, отпрянув, вновь притулился к стене.

– Значит, я – ненастоящий? – прошептал сорванным голосом. Поднял к лицу свои полупрозрачные руки, повертел ими перед глазами и встал против света. Как бы отчаянно ни вглядывался Соннук в стену, на ней покачивалась всего одна тень.

– Я – не человек? Кто же я тогда? Кто – я?!

– Прости…

– Зачем ты вызвал меня к жизни? – всхлипнул близнец. Глаза его были полны подлинных слез. – Я – Соннук… У меня имя – тень. А у самого Соннука нет тени!

Атын неловко попытался обнять брата. Тот грубо оттолкнул протянутые к нему руки и заговорил быстро, возбужденно, словно не произнося, а выхаркивая слова вместе с обидой и болью:

– Как только я научился думать и понял, что ты сделал со мной еще в материнском чреве, я все мечтал: вот смилостивятся боги и дадут мне, не рожденному, прийти на Орто человеком. Но они забыли недородка, застрявшего в пределах миров. Я ждал и сердился на богов, а на тебя не держал обиды. Ты же не нарочно забрал себе мою плоть и мой Сюр… Так я думал, оправдывая своего невольного убийцу. Ведь ты даже не подозревал, что я – есть. Не живой. Но и не мертвый… Я простил тебе нечаянное зло, перестал надеяться на богов и начал ждать, когда ты меня найдешь.

Помедлив, Соннук трудно сглотнул и прикрыл глаза ладонью:

– И вот ты обнаружил окостенелого человечка, засунутого в щель стены и забытого там… Как я был счастлив! Я готовился стать тебе настоящим братом и другом! А ты наслушался россказней Манихая и повесил меня на грудь вместо идола. Я снова набрался терпения. Все думал и думал. Дни и ночи жил только мыслями, и не скажу, будто они были слишком добрыми. Не очень-то приятно оказаться охраняющей куколкой мальчишки, чья душа настолько слаба, что нуждается в оберегах. И все же я рискнул отдать тебе свой шаманский дар. Да, я пожертвовал своим джогуром и лишил себя волшебства – единственного счастья, которым владел! Ты прошел мое Посвящение.

– Зачем же ты это сделал?..

– С одной кузнечной силой ты не смог бы сотворить из меня человека. Я просил тебя, умолял: услышь, брат, помоги! Но сердце твое оказалось глухим. Ты просто вздумал скрасить свое одиночество и создал из маленькой игрушки большую. Если б ты хоть немного любил меня и взаправду хотел выручить из беды, то сумел бы отдать часть своего Сюра, а не его отражение! И тогда… Тогда я стал бы полноценным человеком. Я сделал бы все возможное и невозможное, чтобы не подводить тебя. И чтобы жить. Жить!..

В бессильной ярости Соннук толкнул кулаком в грудь раздавленного его речью Атына:

– Я усомнился в тебе, как только началось колдовство. Поэтому сопротивлялся… Поздно! Ты, не любящий меня, не смог правильно воспользоваться джогуром. Моим джогуром! Сужденным мне когда-то драгоценным подарком Кудая… Я ошибся: тесно кузнецу и шаману в одном гнезде. Два дара в тебе – твой и мой – всегда будут только мешать друг другу… О, мой брат, обобравший меня! Скажи теперь, кто я? Непонятное существо – не дух, не человек, не призрак – кто?! Твое ходячее одиночество? Твое повторение, оттиск, эхо, второе «я» с половинчатой земной душой?!

Близнец исторгнул похожее на смешок рыдание.

– Ты не позаботился ни об одежде, ни о пище и крове для меня, не говоря уже о жизни! Не подумал о брате, который тоже страдает от одиночества… От такого одиночества, какое никому не снилось! Матушка не знает обо мне… А теперь я, несчастный, никогда не смогу сказать ей, как же сильно я ее люблю!

Содрогаясь от холода и рыданий, Соннук потряс поднятыми вверх кулаками и завопил:

– Ненавижу тебя! Ненавижу!!!

Братья плакали, сидя друг против друга. Один на полу, а второй едва заметно, на ладонь, возвышаясь над полом. Атын чувствовал, что вместе с этими последними ребячьими слезами из него вымывается нечто хрупкое, неуловимое. Очень нежное, похожее на солнечные утренние мгновенья…

Чуть погодя Соннук, шмыгнув носом, проговорил почти спокойно:

– Я плохо знаю Орто. Не бежать же мне, в конце концов, в лес. – Он горько усмехнулся: – Пусть я не человек, но ведь не зверь.

Омертвевшие губы Атына едва разлепились:

– Давай пока будем жить в одном теле. Потом я что-нибудь придумаю. То есть придумаем вместе.

– Ладно, – поразмыслив, нехотя согласился близнец. – Я буду выходить из тебя, если никого не окажется рядом. И ночью, когда ты спишь. Не забывай оставлять еду. Мне надо совсем немного. Решено: ты будешь жить днем, а я стану ночным… человеком.

Глянув в темное окно, он снова усмехнулся:

– Кончается твой день.

Братья одновременно встали. Соннук сделал шаг вперед. Твердый, царапающий воздух острым холодом пронзил тело Атына. По спине пробежали болезненные мурашки, точно многочисленные иглы проткнули кожу от шеи до копчика. Близнец испарился, только кузнечная пыль взметнулась.

В кузне резко полыхнул яркий свет. Атын затравленно обернулся – ну что там еще?! А это волшебный камень напомнил о себе. Распылался на наковальне, поворачиваясь искристыми гранями в неспешном осуохае…

Атын опасливо наклонился к Сата. И тотчас кузня исчезла с боков, словно кто-то закрыл ладонями лицо посторонь. Из разверстой, темной глубины камня к внешнему краю стремительно приблизились две красные точки. Через мгновение мальчик понял, что на него смотрят нечеловеческие очи черного странника. Бело-красные глаза смеялись. Чужеземец хохотал, разинув рот с двумя рядами клыков, но не было слышно ни звука. Впрочем, тут, наверное, раздавался бы не хохот, а гром, потому что вокруг белоглазого опрокидывалась, безудержным валом рушилась вставшая дыбом, обезумевшая земля…

За левым плечом странника что-то смутно белело. Атын вгляделся и увидел дышащее ненавистью лицо парня с глазами холодными, как отдающее синевой, только что остывшее железо. Парень этот был он сам, но с прямым носом и не сегодняшний, – таким он, вернее, Соннук, будет через несколько весен.

Отшатнувшись от Сата, Атын прижался к стене. В ушах то близко, то далеко раздавался отрывок разговора с Эмчитой:

«В руках хорошего хозяина камень делает мир добрее». – «А если попадет к плохому?» – «Подумать страшно! Тогда он оборачивается к людям сущим злом…»

Голос знахарки перебили слова странника, сказанные на берегу Эрги-Эн: «Твоя находка… ты отдашь ее мне. Вам с близнецом она больше не понадобится, а мне нужна позарез».

Взгляд Атына уперся в темное окно. Ослабшие колени сами собой подогнулись перед шершавым чурбаном наковальни. До времени двойника осталось меньше четверти варки мяса.

…О, где ты, волшебный зверь Человек-лось, обещавший помочь, с лицом задорным и добрым?!

Сата завертелся шибче. Чудилось, что вращается не он, а вся кузня, вся долина и мир. Атын казался себе существом в глухо запечатанном турсучке тюктюйе с привязанным к крышке тяжелым камнем. Это его увлекала в темень, крутясь, как черный ытык, бешеная воронка.

– Прости, трехликий Кудай! – закричал Атын, подняв голову к стремительно удаляющемуся потолку. – Я не выдержал испытания, не смог сделать джогур счастливым! Я вызвал к жизни неживое и нарушил Круг!!!

Литые стенки воронки низвергались в невообразимую глубь туманной топи и расплывчатых весен. Огненно-белыми полосами взблескивали то ли глаза странника, то ли хоровод демонических звезд. Описывая вместе со всем мирозданием отчаянные круги, Атын в смертельном страхе кричал, и голос его тонул в страшном грохоте:

– Я поддался, Кудай! Демон искусил меня! Как мне жить с этой тайной?!

Приметив огонек в окне кузни, Тимир подумал: «Кто-то из ребят льет красную медь».