Неизвестно, кто научил предков обмениваться для общего блага нужными пожитками. Может, первозданный человек-мужчина, может, сам Белый Творец. Но со стародавних пор все изменилось. Появились люди, презревшие незатейную мену вещами по скромной потребе. Смекнув о выгоде перекупного оборота, испытатели торговой удачи заказали мастерам утварь, идущую в промен нарасхват. Обещали вернуть вещами, в коих у мастеров возникала необходимость, и впрямь возвращали с лихвой. Уговорились и с охотниками на избыток мехов.

Умельцы просекли наживную пользу. Стали изготовлять больше изделий и уже сами распоряжались излишками. Охотники тоже начали бить больше зверей, чем нужно для жизни. Только ведь мастера – люди сидячие, не привычные разъезжать повсюду, а зверобои привязаны к лесу. Вот и взялись ушлые менялы перевозить товары из племени в племя, распознавая, в каких землях чего не хватает, а чего девать некуда. Набравшись опыта, эти люди навострились вести торг не взбалмошь. Усвоили, где надо щедрость явить, где действовать с зажимкой либо подпустить лесть-хитрецу.

Предки не сразу срядились об устройстве большого базара. Долго думал сход старейшин восьми поселений саха, выбирая место, и лучше кружала, что напротив Перекрестья живых путей, не нашел. Три весны новость кочевала по Орто на оленях, ездила на лошадях, плыла на лодках по пяти сотням притоков Большой Реки, передавалась из уст в уста. С тех пор – страшно помыслить – убрались в Коновязь Времен высший человеческий век и еще десять весен. Прижились веселые, шумные торги. Народ к ним попривык и уже представить не мог, что когда-то не было праздника общей мены.

Торговцы имели хорошо вооруженную охрану, многие сами были справными вояками. В пути сколачивались в большие ватаги. Вместе легче было отбиваться от грабительских шаек. От стаи разбойника Умихана Бестрепетного сообща откупились товарами. К счастью, подорожная вольница в этом году не бесчинствовала.

Над подпирающим небо чешуйчатым бором еще лежала щербатая поварешка луны, а уже уймища гостей нахлынула в Эрги-Эн. По узким береговым тропам, безумолчно гремя колокольцами, шли друг за другом нескончаемые оленьи караваны. Со стороны Великого леса было не подойти – с некоторых пор эленские воины стали охранять все подступы к базару и пропускали только с берега. Трое стражей велели прибывающим сдавать оружие.

Новички вспыхивали обидой, но прекословить не смели и складывали болоты и копья к ногам ботуров. Но всегда находился тот, кто негодовал во всеуслышание. Вот и теперь выискался. Люди оборачивались, мешкая на излучине тропы, ведущей к торжищу. Всем было любопытно глянуть на ослушника. Им оказался молодой шаман племени северо-восточных тонготов, которые называют себя ньгамендри.

Раз в пять весен прикочевывали к Эрги-Эн ньгамендри из дальних урочищ. В горных долинах давали стадам полакомиться сочным кипреем и двигались к гольцам, где меньше оводов и гнуса. В Месяце земной силы спускались в поймы, богатые хвощом, а ближе к осенней охоте на ветвисторогих следовали в обратный путь.

Не особенно-то шаман и смахивал на круглолицых узкоглазых людей своего племени. Жгуче-черные глазищи непривычно много места занимали на его худощавом лице, резко очерченные веки змеились почти до висков. Чудной накидкой до пояса опускались косицы, сплошь увитые цветными ремешками. Правая половина шаманского кафтана была светлая, левая – темная, на боках болтались пучки железных трубочек и лисьи хвосты. Живот прикрывал, наподобие щита, медный идол с человечьим лицом и ладошками вместо ушей. В дырке правой ладошки торчала оленья лопатка, в левой – кабарговая.

Спор вышел из-за похожего на оружие посоха. Послали за Сандалом. Главный жрец явился, оперся на свою клюку и встал на подъеме тропы.

– Отказывается сдать копье, – сообщил старший ботур, искоса глянув на палку Сандала.

– Оружие необходимо в лихое время пути. Зачем тебе, гостю, копье на мирных торгах? – спросил жрец. Потом осмотрел шаманский посох и ничего страшного в нем не нашел. Навершие посоха украшали восемь опоясок с изображениями красных человечков – родовых духов. Древко венчала вырезанная из кости головка оленя. Под нею, тихо звеня, раскачивались девять бубенцов.

– Снизу там оленье копытце, заостренное не хуже батаса и, как в ножны, в каповую обкладку всунуто, – пояснил страж.

– Это не копье и не нож, – возразил упрямец. – В твоих руках, озаренный, я вижу подобную же вещь.

Сандал невольно переставил клюку с места на место. Окинул шамана сверху вниз уничижительным взором. Ах ты, мальчишка дерзкий… Отмеченный девятью знаками высокого джогура…

– У меня обычная клюка. А твой посох, вздумай ты им воевать, может убить.

– Я на это не способен. И он тоже. – Парень улыбнулся, приподняв диковинное «копье». – Он острый, потому что помогает копать коренья, ведь я – лекарь.

– Лекарь? Мне неизвестно твое имя.

– Мой народ называет меня Нивани́.

– Что значит Сильный Человек на вашем языке, – пробормотал жрец. – Так ли уж важен для тебя посох, Нивани? Вряд ли ты прибыл сюда за корешками. Отдай свою вещь стражам. После торгов заберешь в целости и сохранности.

– В посохе заключен дух-господин моего волшебного зверя. Я езжу на нем во время камланий.

– Вот как… Но камлать в людской гуще запрещено. Бахвальство волшебством в толпе радует бесов и навлекает проклятье богов.

– Я не собираюсь ничем хвастать. Я хочу лишь помочь тем, кто нуждается в исцелении.

Губы Сандала превратились в утиную гузку. Жрец сердито выпрямился, звеня своими девятью колокольцами:

– У нас хватает целителей.

– У вас? – усмехнулся шаман. – Значит, я ошибался, полагая, что торговый праздник – общий для всех?

Сандал буркнул:

– Откуда мы знаем, темный ты шаман или светлый…

– Шаман или есть, или его нет, – произнес Нивани без раздумий. – Светлых и темных придумали люди.

Жрец молчал долго. Воины скучали. На верхней тропе ожидали ответа озаренного обезоруженные торговцы. Бряцая мечами, на берегу томилась гурьба новоприбывших.

– Добро, лекарь. Я разрешаю тебе взять посох, – сдался Сандал.

Трое жрецов в белых одеждах приветствовали гостей у высокого костра:

– Да будут благословенны дни ваши!

Торговцы, умудренные поездками по всяким странам, уважали чужие обряды. Особой дырчатой ложкой черпали кумыс из ведерного чорона, отпивали и с благодарственными словами брызгали на дымящиеся с краю угли.

Скоро стало видно, сколь открыта и вместительна солнечная Орто и как сильно народы на ней разнятся языком, внешностью и одеждой, хотя ходят по одним дорогам и общим воздухом дышат. Алас левобережья, который, наверное, в десять был раз просторнее Тусулгэ, наполнился веселыми окликами, радостью встреч со знакомыми, которых давно не видели. Всюду слышалась смешанная речь, понятная всем конным племенам от Эрги-Эн до дуги моря Ламы и дальше.

Будто запутавшись в гривах ветров, носится эта свободная речь по землям и весям. Часть ее эленцы разумеют на слух, а бывалые люди вполне сносно могут на ней изъясняться. Нет в Великом лесу племен, не имеющих в своих языках одинаковых слов, проникших оттуда-отсюда. А с теми, чьи речи незнакомы и странны – точно журавли раскурлыкались или гуси гогочут, – можно потолковать с помощью Сандала либо слепой знахарки Эмчиты.

Един язык у народа саха, однако жители отдаленных друг от друга аймаков произносят слова по-разному. Оленные саха, кочующие в устье Большой Реки, ведут разговор резковато и коротко, будто топором концы слов обрубают. Обитатели восточной стороны Великого леса, напротив, растягивают слова, не произнося их, а выпевая. Речь людей тех родов, чьи земли лежат всего в двенадцати конных ночлегах пути на северо-запад от Элен, напоминает скороговорку. В нарядах тоже имеются отличия. К примеру, у эленских щеголих на груди гривны, на руках браслеты и пояс в серебре. А у северных женщин такие украшения редки, но вся одежда пестрит оберегами, чтобы не прилипла смола дурных глаз.

В каких-то местах аймаки сошлись с одулларскими родами и поглотили их, и в лицах людей смешанной крови, как в водной ряби, отражаются чуждые черты. Вот и наружность тонготов, известных свободой нравов, переняла обличья тех народов, возле которых они кочевали долго. Зато родственные им ньгамендри хранят верность крови и обычаям предков. Эти люди относятся к родничам пренебрежительно, считают легкомысленными и дочерей замуж за них не отдают. А коли такое дело, и тонготы воротят носы от ньгамендри, называя их неотесанными дикарями. Между тем язык, песни и одежда у них схожи. Те и другие носят платье, шитое из цельных оленьих шкур, снятых «чулком». У тех и других за плечами – плоские горшки с дымокуром. Хвостатый дым реет позади, отгоняя гнус и нечисть, как священный дэйбир.

Хороши тонготские девки! И у ньгамендри ничуть не хуже – гибкие в поясе, крепкие в бедрах, с ореховой смуглостью кожи, просвечивающей на круглых щеках алым румянцем. Девицы вовсе не прочь прогуляться с молодыми сородичами по заманчивым кругам Эрги-Эн.

Почти на каждом торжище случалось умыкание невест. В прошлый раз одулларский парень из-под носа семейства увел красавицу ньгамендри. С ее, как выяснилось, согласия. Род похитителя – оседлые оленные рыбаки с побережья одной из притоков Большой Реки – справил зимою богатые подарки мехами, хотя плата калыма не в обычае одулларов. А все одно настоящего откупа за самовольщицу, без благословения родни поспешившую прильнуть к чужому роду-племени, уже не взять.

Но обида обидой, а торги торгами. К старшому каравана рыбаков подошел старик ньгамендри, любуясь его верховыми и вьючными. Сущими великанами выглядели крупные рыжие олени оседлых людей рядом с низенькими олешками кочевых таежников. С такими здоровяками не страшны ни дебри, ни кручи, ни горные реки с бурными потоками, сбивающими с ног человека.

Старик начал издалека: пастбища, засуха, торговый праздник… Неприлично сразу открываться в намерениях. Старшой степенно поддержал разговор, прекрасно зная, чего хочет дед, и не собираясь его торопить. Хватит времени столковаться.

Обычно ньгамендри предлагали за одного большого оленя двух своих приземистых. Нынче предусмотрительные рыбаки пригнали стадо в двенадцать двадцаток голов. Бросив наметанный взгляд на стариковских оленей, одуллар остался доволен их упитанностью. Продолжая беседу, вывалил на траву перед своими ездовыми туес вяленой рыбы. Те стали поедать лакомство, не обращая внимания на изумленные возгласы торговцев. Один нельгезид подобрал упавший близко рыбный кусок, поднес его к носу и понятливо кивнул: рыба пахла солью, которую так любят все животные, имеющие копыта.

Товаров у нельгезидов было видимо-невидимо. Немудрено столько завезти на многовесельной лодке с добрый дом величиной, с вздутыми ветром крыльями-полотнищами. В торговых делах с нельгезидами мало кто мог сравниться. За пять весен, пролетевших с прошлых торжищ, они объездили по земным и водным путям дугу моря Ламы, Великий лес и Великую степь. Успели сунуть нос в вотчину желтоволосых, синеглазых нунчинов и даже в малознакомые земли мандров и гилэтов. Почти на всех языках говорили-кричали бойко, как эхо.

К восторгу девиц, пригожий собою меняла навесил на себя связки бус красного камня и вывалил из мешка всякую мелочишку. Сходу забалагурил по привычке, хотя еще не дали знака к торгу:

– Отдам отраду по уговору, по ладу, за шкурки ласочьи-беличьи, за губки алые девичьи!

Похваливая товар, горластый любезник раскладывал перед собой речной жемчуг и украшения из раковин, накосницы и гребни из панцирей змееголовых животных, шкатулки-укладки, золоченые колечки-сережки, бусы, корольки, ожерелья и прочее, искусно выпиленное из дерева и расписанное под узорчатые каменья.

Одни гребцы-работники таскали из лодки мешки со сладкими сушеными плодами и с мукой из зерен хвостатых растений, бочата с медом и черной патокой, другие несли рулоны сукна, беленой и крашеной холстины, узлы с пошивочно-вышивальным женским подручьем. Свертки главной, шелковой ткани торговцы не спешили выставлять напоказ. Позже развернут, когда торги будут в разгаре.

Минувшей осенью нельгезиды разведали потерянную некогда дорогу, что неприметно вьется в Небесных горах и ведет в Кытат. Молитвами жрецов пробная поездка в теплую страну, куда улетают птицы, вышла удачной. Наторговали не один сверток драгоценного шелка, и даже не десять. Много больше. И в Эрги-Эн доставили не худо-бедно. Устоят ли северные женщины, имеющие в мужьях добычливых охотников, против этакой красоты? Неужто не стоит роскошный отрез на платье каких-то двух двадцаток соболей, коих немерено в лесах?

С досадой поглядывали на крикливых соседей мастера-кузнецы племени о́рхо. В отличие от нельгезидов, они добрались до Эрги-Эн впервые. Тернист и опасен был их путь из долины Семи Рек, отдаленной от Великого леса несметными грядами хребтов. Знатоки рассказывали, что в подходе к тем рекам за несколько ночлегов пути виден золоченый купол дворца великого хана города Черная Крепость. Город, закрытый черными воротами, стерегла свирепая дружина, числом как звезды над той стороной. Несмотря на воинственность, приписываемую орхо, товар кузнецов был вполне мирным, даже женским: глядельца – бронзовые отражатели лиц.

Неспроста решились мастера заняться несвойственным им торговым делом. Весною на базаре в Черной Крепости объявился прыткий иноземный меняла. Улыбка его была изменчива, а глаза как осколки льда. Никто не знал, в какой на свете стране живут хладноглазые люди, а сам он избежал ответа, отвлек рассказами о безвестных краях, полных чудес. Старшая жена хана приобрела у него отражатель лиц изумительной чистоты, созданный из неведомого, гладкого как лед, вещества. После хан призвал городских мастеров к себе, но, сколько они ни бились, сколько ни царапали сбоку серебристую изнанку, так и не сумели открыть тайны. Лишь одна старая горшечница сказала, что чужие искусники, похоже, применяют в своих отражательных изделиях глиняную поливу, жженную с едкой озерной щелочью. Пока подобные глядельца не успели заполонить мир, следовало как можно скорее сбыть скопище бронзовых, теряющих цену. Да и немудреный секрет их изготовления обменять на добрую пушнину. Мастера Йокумены, по верным сведениям, этого секрета не ведали. А кузнецы орхо не могли доверить его перекупщикам, вот и решились заделаться на время торговцами.

Хихикая и подталкивая друг друга локтями, толпились у больших, как щиты, отражателей высоченные шаялы – пепельноволосые, плосколицые, со сплюснутыми носами. Эти люди, самые рослые жители Йокумены, слыли скудоумными и почти дикими, хотя умели добывать и ковать железо. Племя шаялов не могло похвалиться числом. Всего десяток хилых родов населял юг Великого леса. Они постоянно воевали с тамошними тонготами. Мелковатые в росте кочевники редко вступали в открытые бои с верзилами. Прибегали к хитростям: летом ставили самострелы в охотничьих и рыбных местах, зимой рубили незаметные полыньи на речных тропах. Давняя вражда заставила шаялов свести близкое знакомство с пришельцами хориту, которые имели на тонготов свой зуб. Случалось, сообща разоряли ненавистные кочевья.

Четверо хориту насмелились нынче явиться в Эрги-Эн. Ярко блестели их смазанные жиром лица, кожа щек была вышита черным конским волосом, как узорные туесы, одежда выкрашена красной охрой. О загадочном бытовании народа с узором на лицах ходили жуткие слухи. Поговаривали, что хориту умерщвляют своих стариков и не гнушаются людоедства. При всем том они, бесспорно, были куда смышленее и мастеровитее шаялов. Сапоги, переметные сумы и чепраки, привезенные «красными», как спервоначалу же окрестили хориту на торжищах, поражали искусным мастерством швей-вышивальщиц.

Племена могли быть друг с другом на ножах в своих землях, но в Эрги-Эн все подчинялись установленным порядкам мирных торгов. Эти порядки были такими же, как и в других местах на Земле. Кроме одного: в пределах Йокумены запрещалась торговля рабами.

Во время битв между собой люди северных племен не истребляли детей и женщин. Врагами считались мужчины, но не их жены и дети. Мысль сделать несчастных рабами сочли бы чудовищнее убийства подростка. Мальчиков не трогали, даже если тем приходилось выступать в столкновениях наравне со взрослыми. Лишать отрока жизни разрешала только кровная месть.

Туго приходилось человеку, сразившему в стычке мальца. Такой проступок вызывал осуждение по всему Великому лесу. Виновника могли и от рода отлучить. А рассказы и хвалебные песни о доблестной гибели ребенка-героя передавались потом из колена в колено независимо от того, чьего племени было это дитя.

Пораженцы высылали слабых и маловёсных навстречу противникам. Те выпроваживали их дальше в безопасное место. Атаки возобновлялись, лишь когда с глаз скрывались все отправленные. Мужчины, больше не тревожась за участь близких, дрались до последнего. Древний воинский закон не дозволял просить пощады. «Вы осилите – не оставляйте нас в живых, мы осилим – не оставим вас» – так он гласил.

Перебив мужчин какого-нибудь селенья, победители были обязаны взять на попечение осиротевших. Женщин брали в жены, детей раздавали по семьям. Ботуры саха и тонготские бойцы-со́нинги учили мальчишек военному ремеслу. Нередко случалось, что приемыши, взрослея, превосходили в ратной науке воспитателей, которые уничтожили их отцов. Эти бравые витязи животы были готовы положить за ставшие родными аймаки и стойбища и никогда не мыслили себя рабами, не ущемляемые ни в чем. Чувствуя приближение смерти, старый сонинг приказывал питомцу рассечь ему грудь и вынуть сердце, тело же завещал предать огню и развеять пепел по ветру. Молодой воин варил и съедал сердце наставника, завладевая его опытом и силой духа. Так отживший свое человек искупал грех бранного душегубства, а отпрыск врага сводил счеты с убийцей родных, дабы не гневить бога войны и мщения.

У богачей, имеющих несметные стада и табуны, батрачили мужчины из невзгодных родов. Но и они не ходили в бесправных. Богатство – дело наживное. А ну как мор нападет на живность? Заснешь зажиточным, а проснешься бедняком-горемыкой.

Как везде, и в Йокумене водились бесталанные людишки, юроды, либо по природе своей неприкаянные побирохи. Шатунов порицали, но помогали им, пускали в юрту перемочь холода за мелкую домашнюю работу. Тех же скаредников, что принимали бродяг в дом из своекорыстных побуждений, заставляли неимущих трудиться до седьмого пота и кормили объедками, аймачные старшины хором ругали на Больших сходах. Случалось, присуждали за обиду плату скотом. Пусть и другим неповадно будет притеснять злополучных бедняжек. Без того обездолены Дилгой, что пожелал наделить блажливым нравом…

Ни к чему северянам, привычным помогать друг другу, лишать кого-то свободы. Допустимо ли, чтобы люди людей, будто скотину, подводили к расчету по силе и пользе? Народ Великого леса полагал, что подобное непотребство ломает сам Божий промысл видеть каждого равным в совести, воле и духе.

Где пестрое многолюдье – тут как тут нищие да убогие, надоедливые попрошайки тщатся выловчить какую-никакую поживу из человечьей жалости. Обвальной базарной волной нанесло и разноплеменной пройдошливой шуги: краснобаев, норовящих сбыть гнилой товар; шустряков с липучими пальцами; скрытых смутьянов, что прячут в темных душах небреженье к чужим законам; странников-чужеземцев – эти и вовсе невесть что таят, незнамо что ищут в Великом лесу-тайге.

«Все жить хотят и живут как умеют и могут, – успокаивал себя Сандал, в задумчивости глядя на чистое пламя. – От дурных помыслов долину охранят озаренные и отборная стража. На Каменный Палец и скальные зубы вокруг тоже надежа немалая».

Шрам на правой щеке жреца сделался пунцовым от жара. Настала пора попросить огонь о защите. Крылатый голос птицей влетел в дымный ветер, гуляющий обочь костра. Зазвучала под небом песнь не песнь, почти остереженье:

– Домм-ини-домм! Великий господин с разящей плетью! Незримых стен воздвигни оберег, внутри которых черных мыслей нет, а есть лишь белое Твое дыханье!

– Слава-слава-слава!

Огненный обруч, грохоча, охватывал берег и расходился в небе, как круги от камня в озере.

– Найди в толпе личины скрытых бесов, вонзи в их рысьи очи стрелы искр, проткни их печень пламени копьем, срази мечом костра их волчьи души!

– Уруй, уруй! Уруй!

Не без опаски подходили к Сандалу главы торговых ватаг. Каждый брал из его рук маленький батас. Проколов себе острием палец, старшины прикладывали его к лоскуту ветхой священной кожи, которая знала первый базар в Эрги-Эн. Клятвой на крови скреплялся мирный договор.

Произнося благословение на добрую удачу, Сандал смягчил голос. Торги начались.

* * *

Псу Берё было весело и тревожно: в воздухе носилась уйма знакомых и неведомых запахов. Приторные, горькие, кислые, смачные, они наслаивались друг на друга, сливались и плыли в воздушных волнах, как душистые прозрачные рыбины. Одних только дымных ароматов и благоуханий с умопомрачительными вкусами мяса и трав Берё различал двадцатки двадцаток. Хотелось без остановки бежать и бежать им вослед.

Знахарка тянулась за собакой на поводке, прижимая к груди кривоватый туес. Он виделся ей красивым и достойным выгодного обмена, хотя сейчас о нем не думалось. Невозможно о чем-то думать, лавируя между людьми, будто среди деревьев в лесу. Тут не свалить бы кого и самой не упасть.

От многоголосого гвалта закладывало уши и давило под скулами. Эмчита на бегу поругивала себя: ей ли, слепой старухе, соваться в этакую кутерьму? И оправдывалась перед собою: этот базар у нее, возможно, последний. Не всем везет топтать тропы Орто так же долго, как вездесущий дед Кытанах, нисколько не утерявший интереса к жизни. Он, несомненно, уже бродил где-то по пестрым рядам.

Тотчас же до Эмчиты донесся голос его напарника Мохсогола:

– Не расслышал я, к чему слеподырым прислоняться-то надо?

Кытанах не замедлил что есть силы проверещать:

– Повторяю для особо глухих тетерь: на юге, в десяти ночлегах конного пути отсюда, есть прозрачная скала, что излечивает болезни глаз. Если прижаться к ней лицом и так постоять с полдня, зрение может вернуться. Мне открыли это по большому секрету, так что и ты никому не проболтайся!

– Стой, – велела Эмчита собаке, – дай послушать, что за скала.

– А если ушами к скале прижаться? Не возвратится ли острый слух, как думаешь? – долетело до знахарки взволнованное восклицанье Мохсогола, и голоса, отдалившись, угасли.

– Что за взбалмошный пес! – рассердилась на Берё Эмчита. – Прекрати тащить меня, будто вол груженые сани!

Берё остановился и завертел головой, ловя носом вкусные волны запахов. Морда его сияла блаженством. Слепая прислушалась и поняла, что находится в промысловом ряду. Здесь предлагали рыболовецкие и охотничьи снасти.

От новых засек и самоловов несло не успевшим выветриться железом, распаренной лозой веяло от сплетенных к базару верш. Одни мастера, не теряя времени даром, с сухим шорохом сучили на камне волосяные нити. Другие с привычной сноровкой вязали озерные и речные сети: с ячеями в три перста – на карася, в четыре – на язя, в пять – на осетра. Лязгали ножницы, обрезая лишние концы узелков, шуршали, встряхиваясь, веревки-тетивы.

Эмчита двинулась туда, где витал сладковатый дегтярный дух. Там можно было найти все, что умеют делать северяне из дерева и бересты – от посуды до урас. Легкие руки слепой касались нагретых солнцем столешниц, ершистых букетов волнистых ытыков и кумысных рожков; ребристых столбцов поставленных друг на друга мис и чаш, выточенных из древесных наплывов и белой березовой плоти.

Послышались голоса вскормыша Лахсы Атына и тонготского берестянщика, чей род часто кочевал возле Элен. Мальчик задумал вырезать в подарок сестрице головной обруч из бересты. Мастер согласился подсобить.

Визгливо скрипнуло заостренное косулье копытце для тиснения узоров, но берестянщик вдруг остановился и издал восхищенный возглас:

– Четырехглазая собака!

Берё, отлиняв недавно, стал очень красив. Знахарка знала, что шерсть на его груди посветлела, сделалась почти белой, а по серому меху спины протянулся темный «ремень».

– Эмчита, – окликнул тонгот, – не в волчьем ли логове ты нашла своего вожатого?

Сообразив, что человек говорит о нем, Берё насторожил широко расставленные уши.

– Такого красавца, конечно, ни на что не променяешь, – вздохнул берестянщик.

– Друзей не меняют, – обронила слепая.

– Тогда одолжи на время, с сукой моей случить.

Не дождавшись ответа, тонгот не обиделся и попросил:

– Покажи туес.

Люди саха обычно прошивают бересту волосяными нитками снаружи, а тонготы – сухожилиями с изнанки. На этом же туесе швы были схвачены без всяких ниток мудрено выплетенным замком. Умельца заинтересовало хитрое витье.

– Может, тебе ведро нужно? Какое хочешь выбирай за свой туесок.

– Возьму, пожалуй, ту штуковинку, которую ты завершил до того, как начал помогать мальчику с головным украшеньем, – сказала Эмчита.

Мастера переглянулись. Верно говорят: есть у этой старухи невидимый глаз на лбу! Тонгот с почтением вложил в руки знахарки красивый ларец для рукоделья. Для зрящей наитием Эмчиты не жалко нарядной вещицы.

Сверкающие пластинки каменной воды, вставленные в прорези крышек и стенок ларца, на прощание пустили по берестяному ряду стайку солнечных зайчиков. Слепая побрела дальше, где Хозяйки Круга торговали чашами и горшками.

Лучистые блики-пятна растекались по узорным бокам глиняной посуды каплями топленого масла. Стенки сквозили чуть красноватым нутряным светом, словно сосуды таили в себе огонь – столько в них было вложено глубокого солнца.

Берё настороженно принюхался. Все слабые и крепкие запахи, какими только был напоен густой воздух Эрги-Эн, бешено клубясь, с дикой скоростью неслись в одном направлении – к ноздреватым камням, что серой грудой лежали у ног почтенных старух.

– Вбирающие запахи камни, – объяснила Эмчита псу и, безошибочно определив рост Второй Хозяйки, улыбнулась ей в лицо.

– Да, мудрый Берё, они питаются запахами, – засмеялась та и принялась втолковывать какой-то женщине: – Приткнешь такой камень в угол коровника, и наутро навозное зловоние исчезнет. Месяц спустя промой в проточной воде и снова клади.

Собака отвернулась и фыркнула: в ноздри ударил едкий дух выплавленной окалины. Как бы ни хотелось Берё, хозяйка направилась в сторону железного ряда и уже сама тянула упирающегося пса за собой.

Звенел и гудел булат, шумно вздыхали мехи. Ноги кователей безостановочно двигались – «шагали» на затянутых кожей горлышках низких толстостенных горшков. Попеременно поднимали кожу ремни, в сопла нагнетался воздух, и получалось непрерывное поддувало. Жарко пылали открытые горны. На переносных наковальнях стучали-постукивали одноручные молотки. Поскрипывая стягивающими кольцами, узкие клещи переворачивали заготовки.

С железом имеют дело только мужчины, поэтому жены кузнецов мужьям не помогали, но и не бездельничали – хватало обменной работы. Выбор готовой утвари был немал. За медными накладками седельных лук возвышались обычные и охотничьи плоские котлы, россыпь домашней всячины окружала плотницкие инструменты.

Одулларские женщины торговали серебряными наглазниками. Такие вещицы защищают зрение от блеска снега и солнца. Шаманы надевают наглазники во время камланий, чтобы не ослепнуть от сияния запредельных светил. Охотники берут их, собираясь в горы, где кругом бело и глазу не на чем остановиться. Люди охотно примеряли тонкие дутые пластинки с узкими прорезями, подбитые мягкой кожей. Меняться не спешили – дожить еще надо до нового снега.

Возле кузнеца Тимира застенчиво переминался с ноги на ногу молодой шаял с огромной сумой через плечо. В ней посверкивали куски очищенной руды. Большое лицо парня пунцово светилось от робости и счастья наблюдать труд великого коваля, на груди болтались связки орлиных перьев для оснастки стрел. Тимир взялся проверить шаяльское железо. Каленое до сварочного белого жара, оно уже сыпало искрами и понемногу краснело.

Эмчита приблизилась, когда кто-то причитающим голосом начал упрашивать кузнеца вырвать больной зуб. Знахарское умение управляться с зубами входило в наследное ремесло Тимира. Хомусчиты заказывали ему не только инструменты, но и серебряные насадки на зубы, чтобы о хомусы не сточились. А с десяток весен назад Тимир приладил железные зубы к челюсти старейшины тонготов. Тот ими, говорят, до сих пор разве что мослы в крошево не мельчит.

К скрежету железа примешался тонкий звон бубенцов – еще кто-то подошел. Голос у этого человека был мягкий, приятный. Говорил на языке саха, но особенности выговора указывали на принадлежность к народу ньгамендри:

– Можно ли сработать две двадцатки железных подвесок так, чтобы они были одновременно броней?

Эмчита смекнула: молодой шаман ищет кузнеца девятого колена. Дерзок и смел, если не таясь задает опасные вопросы.

– Мое мастерство не столь высоко, – буркнул Тимир и, вытерев руки о штаны, взял щипцы для мелкого отлива. – Ну, открывай рот, – велел страдальцу с больным зубом.

* * *

У кузнецов орхо торговля шла ни шатко ни валко. Им, непривычным к праздности, быстро надоело без особого толку торчать на солнцепеке. Оставив проводника приглядывать за товаром, прогуливались по кузнечному ряду, со сдержанным интересом наблюдали за чужой работой. Проводник честно отрабатывал плату – отгонял от гляделец гримасничающую детвору.

Проходя мимо, старейшина Силис всмотрелся в туманное отражение на глянцевой бронзе, то ли полированной, то ли навощенной чем-то. В голове всплыл голос отца: «…секрет изготовления чуда из чудес – прозрачной посуды и отражающих пластин, вырубленных из воды. Из необыкновенной воды – застывшей без холода». В бывальщине, рассказанной когда-то отцом, бесхозную укладку с украшениями прихватил на базаре бесчестный нельгезид. Драгоценности, зараженные смертельной болезнью, стали причиной гибели не только его самого, но и целого городка… Выходит, никто в ближних краях так и не выведал, как делать застывающую без помощи холода воду. Силис убедился, что кузнецы орхо точно не владеют чудесным секретом.

Зато нельгезиды привезли давно не виданный кытатский шелк. Несколько свертков тончайшего полотна струились с прилавков маслянистыми воздушными волнами. У Силиса дыхание перехватило от сказочной красоты травяных узоров. Девицы и молодайки, ахая, толпились вокруг.

– Что просишь за кусок на платье? – спросила торговца одна из девушек, перебирая пальцами прохладное крыло шелка. Силис узнал Олджуну. Вспомнил, как Эдэринка говорила, что замуж приемная дочь Хорсуна почему-то не торопится.

– Две двадцатки соболей… э-э, так и быть, на пяток меньше, – любуясь красавицей, заулыбался нельгезид. – Таких же темных, как твои брови. Станешь брать – договоримся.

– А за эту рухлядь отдашь? – осведомился охотник, на руке которого висела огромная шкура полосатого ба́бра. Этот лютый зверь чрезвычайно редко забредал в Великий лес откуда-то издалека.

Меняла подхватил тяжелую шкуру, с видом знатока прогладил по длине. По черным и рыжим поперечным полосам пролился мягкий солнечный блеск. Торговец сбыл немало бабровых шкур с востока на запад и понимал в них. Он старался не выдать восхищения, но глаза заблестели. Недаром говорят: глаза хвалят, пальцы выбирают, а одобряет только сердце!

– За такую – да, – выдохнул и добавил поспешно: – Если еще пару-тройку собольих накинешь…

Охотники взмахивали тугими беличьими связками, придерживали ладонями пружинистые стопки белоснежных горностаевых шкурок. Торговцы пересчитывали хвосты, щупали ворс и мездру отменного меха.

Из толпы вынырнула Эмчита с поводырем – Берё увлекал ее прочь. Раздражающе навязчивые запахи издавали коробочки со смолами для умащения тела на прилавке старого нельгезида. Слепая, кажется, что-то у него выторговала.

– Наше почтение предводителю славной долины, – поклонился он Силису, отставляя в сторону красивый берестяной ларец тонготской работы. – Не желает ли уважаемый старейшина снять пробу с редкостного напитка? Бьюсь об заклад, в Великом лесу еще никто не вкушал подобного.

Вскрыв зубами коричневую печать на горлышке высокого глиняного кувшинчика, меняла выдернул деревянную пробку. Пахнуло резко и горько, как от застоявшегося в симире хмельного кумыса.

– Гляди, вот я сейчас пролью эту жидкость в огонь, и она воспламенится.

Из наклоненного над догорающим костром кувшинчика пролились прозрачные капли. По виду обыкновенная вода, они действительно вспыхнули ярким голубоватым пламенем. Ошеломленный, Силис отпрянул.

– Поистине драгоценное питье, – пропел нельгезид, заглядывая в глаза, – его не надо бояться. Его надо вкушать, наслаждаясь.

– Желудок не загорится?

– Горло обожжет немного, но вреда не будет. Волшебный напиток согреет нутро, полетит по крови веселым дыханьем. Нет для человека милее питья, чем это. Оно вселяет бодрость в тело, дарит тепло и радость. Хочу угостить тебя, досточтимый владыка именитых аймаков Элен. Выпей со мной, прошу.

Силис с опаской отпил из поднесенной чашки и не сумел сдержать кашля. Горло впрямь будто обдало огнем, аж слезы брызнули и глаза полезли на лоб.

Торговец, смеясь, похлопал старейшину по спине:

– Ну как?

– Добро, – прохрипел Силис.

– А ты еще выпей, – посоветовал купчий. – По второму разу всегда лучше идет.

В самом деле, с каждым глотком пилось легче. Силис осушил чашку. Скоро ему стало совсем хорошо, жарко и празднично, голова приятно вскружилась. Белозубая улыбка торговца, славного, щедрого человека, колыхалась на круглом лице, словно белая бабочка. Да и само лицо почему-то плавно покачивалось.

– У меня хватит напитка, чтобы все твои друзья три ночи плясали от счастья, – широко улыбнулся нельгезид.

– За что меняешь?

– Можешь ли принести рога Водяного быка? – шепотом спросил торговец. – Я слышал, у вас их здесь много…

Потрясенный его словами, Силис пошатнулся. В затуманенной голове мгновенно прояснело.

– Рога брата Быка Мороза, мужа Зимы! Грех, что ты, что ты! Этот запрет ни один северянин не преступит! На рог Водяного быка и набрести-то нечаянно страшно, а торговать им, будто менной вещью, значит навлечь беду на себя и родичей!

– Грех-грех, – хехекнул перекупщик, согласно кивая. – Не волнуйся, почтенный, я пошутил…

* * *

К вечеру народ завел хороводы на срединной поляне. Сначала все танцевали осуохай, затем кочевники в кои-то веки объединились ради веселой родовой пляски. Скромный числом мужской круг расширился, принял в себя жен и девиц. Запевкам вторили с ленцою, обороты делали плавные, степенные… И вдруг ка-ак подпрыгнули да ка-ак понеслись! Зайцами поскакали, Бешеной Погремушкой зареготали-заахали! Завертелись так стремительно, что ног не видно стало, будто не на земле плясали, а на воздушной подушке. Казалось, еще чуть – и кто-нибудь, вылетев из хоровода, унесется в небо, запущенный раскрученной пращой… Ах, какой же пылкий и быстрый этот лесной танец, зажигающий кровь!

Позже, когда Эрги-Эн потонул в густых клубах дымокуров, заиграли шумящие-поющие снасти и звонкоголосые хомусы. А немного погодя люди запели. Не был бы торговый праздник праздником, не звучи на нем песня!

Кто был тот певец безвестный, что во дни первотворенья звук волшебный, дух небесный вдохновил на песнопенья? Кто же голосом над чащей, словно птица, взмыл впервые – человек, ручей журчащий или горы грозовые? Невзначай запел, с охотой, вторя ли ветрам от скуки, или ведал этот кто-то, как слова сплести и звуки? Пел ли в счастье, не умея выразить его иначе, или, скорбь излить не смея, песней скрыл порывы плача? Или, сколько сердцу было радости дано невнятной, веры, трепета и пыла, и любви невероятной, горло враз перехлестнуло и, наверное, на месте душу в клочья бы рвануло, не взлети все это песней?!

Прекрасным певцом оказался один старый кузнец орхо. Он приступил к песне негромко, как бы издалека, смущаясь, но кипучий гомон внезапно прекратился. Весь берег утих и прислушался. А голос становился шире и выше, песня влекла к себе и в то же время парила вверху, обнимая невесомыми крыльями горы и аласы, Большую Реку и Великий лес.

Орхо помоложе слушали с таким вниманием, будто не знали этой песни. Горделиво поводили плечами: сущая правда – есть видный с дальних дорог город с золотым шатром! Истинную историю поет-рассказывает товарищ. Хмурые лица кузнецов прояснились от песенного солнца. Заулыбались, и всем в ночи стало светло.

Переводил сам главный жрец. Хорошо переводил, и слова были пригожие.

Атын больше всего жалел, что песню не слышит Дьоллох. И что дернуло брата напроситься в долгое сопровождение белых жертвенных лошадей обряда Кый? Он тоже мог бы явить здесь свое умение петь песни, от которых душа обмирает!

Пока Атын думал о Дьоллохе, в песне уже говорилось о храбром сыне знаменитого хана. Когда-то Билгэ обещал отдать сына в жертву властителю Ламы железочешуйчатому змею, но не выполнил клятву.

Слушатели сокрушенно вздохнули. Атын в самом начале понял: заберет дух вод обещанную жертву!

Последний звук улетел в небо, а люди сидели молча, боясь спугнуть живую душу песни. Потом, шепчась, столпились у бронзовых отражателей. Не одну блескучую вещицу сбыли мастера за темный с золотом соболий мех. Самый большой круглый «щит» унес с собой молодой тонгот. За ним, спотыкаясь, плелся старик с сонным лицом, видно, пораженный какой-то мозговой болезнью.

Атын слышал, что если недужный человек просидит день-два перед глядельцем, можно надеяться на полное исцеление. Рано или поздно любопытный дух хвори приклеивается к отражению. Тогда не зевай – ставь «зараженную» штуковину передом к стене, крепко ремнями обтягивай, чтобы дух не сбежал. Закрытым несут кузнецам на переплавку глядельце с пойманной болезнью. А она бесится, выдирается, выкручивается из ремней. Да не получается отлипнуть, пока кто-нибудь на нее не посмотрит… Беда кому-то хоть мельком глянуть! Выпрыгнет, вцепится и не отпустит. А как поставит кузнец отражатель перед горном, священный огонь спалит подхваченную железом скверну.

После чужеземного певца пела, подыгрывая себе на хомусе, Долгунча. И тут уж пришел черед кузнецов орхо утирать слезы. Не зря толкуют в присловьях сказаний: чтобы красивую песнь послушать, не жаль отдать яловую кобылицу. Или целый табун – за то, чтобы певец не пел никогда, не вынимал вживую сердце и печень!

Но отдай и табун, этого «никогда» не случится. Не во власти над собою дивные певцы, подобные кузнецу орхо и Долгунче. Не могут они не петь, как шаман не может не камлать, хотя платит за свой дар здоровьем. А истинный певец платит за джогур счастьем. Песни его тревожат сущее в мирах и беспокоят духов. Не любят духи, когда их трогают. В отместку способны сильно навредить человеку, даже голос отнять.

Однако свою самую главную песню певец не споет ни за первостатейного скакуна, ни за отборный табун. Никогда!

Было в старину, что два друга уломали великого певца спеть лучшую песню. Он согласился, а после повесился с горя, потому что один его друг, не сумев выдержать невыносимой красоты песни, умер от разрыва сердца, а у другого помутился рассудок.

* * *

Трудно вытерпеть бессонные ночи Эрги-Эн без песен и разговоров! Особенно интересны были истории нельгезидов. Кому-кому, а уж им-то, поднаторелым торговцам, довелось бывать там, где в небе темно от туч перелетных птиц, а рыба кишит в реках и выпрыгивает на берег, так ей тесно.

– Узнай, говорят, не знающий, представь, не представляющий! – начал нельгезидский старшой. – Путешествие в Кытат много весен моих унесло, тяжкий был путь. Спустившись с Небесных гор, видели мы удивительные деревья. Листья у них такие большие, что каждым можно от дождя прикрыться. Вместо плодов на вершинах растут волосатые человеческие головы – слепые, глухие, лишенные всех отверстий. Местные жители сбивают те головы палками, просверливают дыры в затылках и пьют их прозрачную кровь.

– Не может быть! – ахали люди, но товарищи подтвердили слова старшого, и одна старушка, отбежав в кусты, долго плевалась, не в силах превозмочь ужаса и омерзения.

Нельгезид важно продолжал:

– На земле столько же чудес, сколько в вашем крае озер. Видели мы птиц, чье оперенье сверкает, как драгоценные камни. А каждое хвостовое перо – опахало, а на каждом опахале открыто по огромному недреманному глазу.

Люди опять усомнились, и менялы вновь дружно удостоверили:

– Подлинно так! Истину бает!

– Странные дела творятся в Кытате, – рассказывал дальше торговец. – Вам, конечно, известно: вещи, наложниц и коней люди в других странах оценивают золотом и серебром. Для удобства обмена то и другое отливают в печатных кругляшках разного толка и веса. А в Кытате вещи, рабов и даже ночь с женщиной можно купить за листы из прессованных зерен риса – тамошней еды-растения.

– Значит, листы эти столь вкусны, что имеют такую ценность?

– Нет, их не едят.

– Большие они?

– Размером с ладонь, не толще древесных листьев и не намного прочнее.

– Чем же они хороши?

– На вид ничем. Разве что клеймами. Эти-то клейма и обладают над людьми волшебной властью.

– Все, непостижимое разумом, происходит от волшебства, – вздохнул кто-то.

– Мудрец из Небесных гор говорил о волшебном камне, упавшем с далекой звезды, – вспомнил нельгезид. – Жрецы поместили камень в особую башню и теперь стерегут, ибо он – посланец иного мира. В какое-то время небесный вестник выпускает невидимые лучи. Они проникают не только в любой край-конец Срединной, но и во вчера, нынче и завтра, возвещая великие события на Земле. Мудрец сказал, будто камень из башни – самый крупный обломок еще большего камня, а мелкие его осколки рассеялись по всему белому свету. Люди находят их в местах, где тонки грани между мирами.

– Ох, сколько же необъяснимого случается в разных пределах Орто! – воскликнул один из эленских старшин. – Только здесь, где даже время мерзнет зимою и сжимается так, что на лето остается совсем мало дней, нет ничего диковинного.

Нельгезид засмеялся:

– Когда в других краях будем рассказывать о здешних землях, люди тоже станут удивляться!

– Что странного обнаружил ты в Великом лесу?

Торговец помедлил, и лицо его стало серьезным.

– В прошлый раз мы прибыли в Эрги-Эн сухопутной дорогой. Довелось проезжать у некой долины подле завалов древнего леса. Встреченные кочевники назвали страшное имя места – Долина Смерти. Сказали, в середине ее, в ярусах извилистых подземных пещер, сокрыт медный котел размером со среднюю гору. Он излучает пагубное тепло – смертоносный пар, курящийся от темного дыхания бесов. Большая часть того котла находится в недрах. Сверху выступает кромка стены высотою с двух всадников. От нее исходит гул, который раздается не в воздухе, а прямо в головах. Мы, хотя великанской посудины не видели – котел находился от нас примерно в ночлеге пути, – этот гул почувствовали. Пока караван шел мимо, олени беспокоились и людей тяготила душевная боль. В кромке якобы есть воротца, распахнутые настежь. В них видна поляна с цветами, чьи стебли толсты, как стволы. Рассказывают, что находились любопытные, заходившие в воротца. Смельчаки спускались внутрь в подземные палаты. Позже все эти люди умерли в непереносимых страданиях. В палатах там будто бы горит холодный огонь, тронь его – и пристынешь пальцами, точно ко льду. Караулят ледяное пламя железные великаны с глазами на лице и теле. Одно старинное тонготское сказание вещает о том, что некогда котел сам собой вылезал из земли. Отряхивался и с ужасным шумом и ревом полз по лесам гигантской железной змеею.

Люди безмолвствовали. В Великом лесу все что-то когда-то слыхали о Долине Смерти и Бесовском Котле, но не обсуждали проклятых мест, не поминали всуе. Услышать о них со стороны было действительно странно… и страшно.

Чувствуя неловкость, торговец поспешно затараторил дальше:

– Где еще есть такая земля, как северная Йокумена? Нигде не видел я летом столько нетающих ледяных озер, столько не стынущих зимою горячих ручьев, сколько их в ваших горах. А горы? Они куда как причудливы! Будто оцепенелые воины-великаны, кони, вставшие на дыбы, и высунутые персты подземных гигантов… А продернутые в железный панцирь ящерицы Мохолуо? Они, говорят, нередки в ваших озерах! А недочеловеки чучуны, чьи сердца не знают жалости и столь же волосаты, как их темно-рыжие шкуры? Это ль не чудо?! В каких пределах летящий с губ плевок превращается в камень? Где лето так знойно, что в песке можно печь птичьи яйца? Где свирепые, косматые медведи бегают с лошадиной прытью, а лошади косматы и свирепы, как медведи?!

Не успели слушатели обидеться за свою землю, как нельгезид лукаво сощурил глаза:

– Где еще есть страна, столь богатая златом-серебром, драгоценными каменьями, меховой рухлядью, разнообразным зверьем, птицею, рыбой? А главное – славными певцами и сказителями, умелыми мастерами и человеческой добротой – тем, что в любые времена больше всего ценится на Срединной?!

– Жизнь здесь поистине сурова, поэтому дух у людей тверд и нрав возвышен, – поддакнул кто-то из товарищей торговца.

Эти слова всем понравились.

Рассказчик сменился, и Сандал справился у нельгезида:

– Посещая далекие края, почтенный, слышал ли ты где-нибудь об исчезнувшем народе по имени алахчины?

– Нет, не приходилось, – покачал головой старшой.

Жрец собрался отойти, но меняла остановил его:

– Спрашивай, говорят, не у старого, спрашивай бывалого. Самый молодой из нас где только не ездил. С детства повсюду сопровождал отца, знатного торговца. Должно быть, знает о том народе. Погоди, сейчас позову.

Румяный молодец задумался, теребя на груди тесемки с бусами красного камня.

– Пропавшее племя алахчинов? – И перешел на язык нельгезидов: – Отец мой как-то упоминал об алахчинских жрицах удаган. Они поклонялись Небесной Кобылице и летали на крылатых конях. Волшебницы пытались противостоять демону, который проник в их земли, и не смогли. Поэтому решили увести народ с насиженных мест, а после след алахчинов затерялся. Больше об этом племени мне ничего не известно.

– Ведая в нельгезидском говоре, я тут невольно услышал вашу беседу, – встрял сидевший неподалеку кузнец орхо. – Доложу, досточтимые, если это даст вам полезные мысли, что алахчины прошли по Семи Рекам. Так сказывали наши старцы. Часть народа будто бы рассеялась по Великой степи, часть смешалась с племенами, что живут у дуги моря Ламы, а небольшая горсть родов во главе со жрицами затерялась в Великом лесу. Какой-то неизвестный народ, может быть, алахчины, оставил на скалах Железной реки множество рисованных знаков, похожих на звезды. Мудрецы не сумели растолковать, о чем хотели повестить древние. Одни твердят о предостережении, другие видят в рисунках тайный ключ, открывающий врата миров. Лишь название знаков – доммы – сохранилось в неисчислимых веснах.

– Доммы – так называются книги, – заметил нельгезид. – В них записи разных историй. Сделаны книги из листов, подобных кытатским рисовым, – о них говорил наш старшой. На листах много знаков – это кости словес. Они напоминают ряды черных муравьев.

– А мне кажется, это застывшая речь, – сказал орхо. – Вернее, замершее отражение речи…

Нельгезид словно его не расслышал.

– Одни люди пишут книги, другие читают. Но на свете мало таких ученых. Надо иметь огромную память, чтобы знать все словесные кости, ведь у каждой свое имя, а число их несметно.

– Когда-то я видел книгу – домм алахчинов, – вздохнул Сандал. – Обложка его была кожаной, и под нею одна на другой лежали тонкие кожаные листы, изрисованные закорючками сверху донизу. Наш верховный жрец объяснил, что это спящие звуки слов… Ох, и впрямь, сколько же надобно времени жизни, чтобы выучить столько знаков!

Старшой нельгезидов прислушивался к разговору снисходительно, а тут вклинился:

– Алахчины исчезли, исчезнем в свой срок и мы, и наши народы. Даже родные земли неузнаваемо поменяют свой облик по прошествие веков – пушинок в перине вечности, на которой почивает Создатель…

Торговец повел рукой, хотел что-то добавить, но вдруг вскочил и бросился вдогон прошедшим мимо парням.

Двое, толстый и худощавый, шагали в белом туманце ночи, шатаясь, словно сильно устали. Худощавый вынул из-за пазухи темный глиняный кувшинчик, запрокинул над головой и присосался к узкому горлышку. Запыхавшийся торговец дернул его за рукав и принялся что-то сердито выговаривать.

Сандал устыдился: не чужеземцу, а ему, главному жрецу, надо было отругать юных дурней. Напились хмельного! Вот еще напасть, позорище перед чужаками. После торжищ надо будет собрать Малый сход и крепко пропесочить аймачных, чтобы следили за молодыми!