После купания они отдыхали на песке. Жгучие поцелуи рдяными цветами распускались на холмиках грудей Олджуны. Такие же яркие цвели в тенистых ложбинках ключиц Барро. Украдкой она разглядывала сплошь сплетенное из мышц мужское тело. Ей нравилось, что в нем не было мягкой податливой плоти. Нравилось смуглое лицо, на котором сияли желтые глаза с золотыми ободками и зубы белые, как снег.

В ноздри бил дурманный аромат истомленной травы. Лес за спиной, полный неумолчного птичьего щебета и звона цикад, задыхался от зноя и не мог напиться горячим воздухом, опаляющим зеленую грудь.

Неожиданно этот непостижимый барлор привычным движением открутил, не глядя, еловую ветвь. Так он, наверное, сворачивал шеи уткам и зверькам. Смеясь, пощекотал колючками пятку Олджуны и зачем-то принялся хлестать веткой одежду. Потом отвязал ожидающего поблизости коня.

На чалом не было седла и узды, лишь тонкий ремешок стягивал петлей нижнюю челюсть. В груди Олджуны занимался бегущий за событиями дух. Барлор в такт конской поступи жарко дышал за плечом. Благо, хоть не выл больше… Его волосы вкусно пахли клейкой живицей и можжевельником.

Не слишком любо Олджуне было место, в котором они остановились, да толку нет спрашивать, что и зачем. Все равно чужак не понимает речи людей саха.

Оставив коня, дальше пошли пешком. От вязкого болота несло зловонным старческим дыханием. Тут и там зеленели опасные топи, глыбкие мочажины, хитро прикрытые нежной, невинной на вид травой. Ступишь – и чьи-то беззубые алчные рты, смачно чмокая, начнут торопливо заглатывать ноги.

Затесы на костлявых стволах кривых елок, торчащих по островкам на всем пути до противоположного леса, затекли смолой и потемнели. Олджуна хорошо их помнила. Она сделала эти метки еще в детстве. Да и без того не могло случиться с нею плохого в лесу Элен. Сызмальства измерила долину вдоль и поперек малым зверьком, а теперь бежала, шла и кралась по ней сильным молодым зверем. Олджуна ревниво заметила, что лес любит и барлора. Барро не был в лесу чужим.

Жидкий зыбун перестал смыкаться над следами. Из-под чавкающей жижи светлою полосой вынырнула и расширилась скользкая глинистая тропа. Олджуна застопорилась и едва подавила вскрик, увидев в сырой глине рядом с оттисками своих подошв четкие отпечатки звериных лап. Во вмятинах от подушечек еще не проступила влага, лишь в оставленных когтями насечках тускло поблескивала мутная водица. Следы различались по размерам и глубине, из чего нетрудно было заключить, что серые – волк и волчица – прошли совсем недавно.

Сердце Олджуны испуганно екнуло. Куда ведет ее чудной иноземец, о чьем разбойном племени и средоточиях-гнездах бродит множество самых невероятных слухов? Что, если зверям на съеденье? Может, у барлоров обычай такой – приносить в жертву волкам глупых чужих девок? Не оборотень ли он сам, этот желтоглазый?!

Барро оглянулся и, кажется, что-то сообразил по ее глазам, ярко заблестевшим от страха. Поднес палец ко рту: тихо, тихо, молчи! Шаги его были бесшумны, – хвоинка не шелохнулась. Словно не человек ступал, а пробиралась сторожкая рысь.

На краю болота, где между кочками в травяных бочажках проступала совсем уже чистая вода, за лужком начиналась лесистая пойма. Барлор притаился в гуще кустов за старой разлапистой елью. Кивнул спутнице – поспешай – и начал забираться на дерево.

Олджуна отказалась от поданной руки. Сама мастерица на верхушки лазить. Стало смешно: неужто чужак гнездо собрался свить? Они вскарабкались высоко, и выяснилось, что Барро хотел показать.

Примерно в шести двадцатках шагов от ели на небольшом, чуть приподнятом островке, окруженном кучами бурелома и валежин, носился выводок круглых, как меховые мячи, щенков. За порослью голубичных кустов под устрашающим выворотнем с простертыми во все стороны сучьями, очевидно, скрывалось логово. Рядом в тени лежала волчья пара. Он и она. Вот чьи следы на глине напугали Олджуну. С островка зверям было удобно обозревать ближний лес и часть болота, куда, пробиваясь в траве, вела тропа к водопою.

По нынешней несусветной жаре матерый самец, должно быть, изрядно парился в толстой шкуре. Грязные отрепья еще не отлинявшей шерсти вздымались и опадали на мощно дышащих боках. Лишь спина поблескивала под солнцем новым светлым мехом. Красный язык, высунутый из открытой пасти, трепыхался, как огонек в груде серых, отгоревших угольев и пепла.

Из-за мощного тела волка выглядывала голова волчицы, покоившаяся на сухощавых скрещенных лапах. Уши ее еле заметно подрагивали, а глаза лениво следили за щенками, которые возились поодаль.

Внезапно волк подобрался и настороженно поднял крупную голову. Отведенные назад уши причесались к меху, морда вытянулась, принюхиваясь к воздуху. Зверь чуял опасность.

Чуть погодя могучий загривок вздулся, уши вспорхнули и подались вперед. Цепкие желтые глаза, казалось, продрались сквозь еловые ветви, скользнули по лицам сидящих на дереве людей… и ушли в сторону. Олджуна затаила дыхание. Ветер летел от логова, и на нее пахнула тяжелая вонь звериного жилья.

Почуяв человека, волки обычно оставляют обжитое место и торопятся бесследно раствориться в глухомани. Но то ли серый не уловил человечьего запаха, то ли признал собрата в барлоре – уверенность вернулась к нему. Только шерсть на загривке время от времени щетинилась и хвост изредка вздымался.

Пятеро волчат, неугомонные, как все дети, совали любопытные носы в кусты и ямки, ловя волнующие запахи. Пытались поймать бабочек, клацая острыми зубками. Двое столкнулись, неуклюже отпрыгнули друг от друга и воинственно зарычали. Начавшаяся потеха потихоньку превратилась в драчку. В нее тотчас же включились остальные.

Кусались малыши всерьез, и сражение завершилось громким воплем щенка. Он колобком покатился по земле, потирая толстыми лапками пострадавший нос. Тогда мать зевнула, потянулась с приятностью и двинулась к драчунам.

Волчица была молода и красива. По спине ее тянулась темная, очищенная от линьки полоса. Матово-серый окрас боков светлел к животу, под которым виднелись набухшие сосцы. Беззлобно огрызаясь на возмущенный визг щенков, она раскидала их лапой. Потащила к логову виновника стычки. Он покорно повис в зубах со смешно натянутыми глазками, не смея скулить.

Волчата косолапо поковыляли вслед за матерью. Забыв о наказании, снова храбро завертели светлыми с исподу пушистыми хвостиками в опасной близости от ее карающих зубов. Замельтешили и лапки непоседливого кусаки, опять задирая кого-то… Круглобокая орава скопом полезла к матери, вызывая ее к игре. Волчица терпеливо сносила щенячью атаку, пока легкий рык отца не притушил запал чересчур расшалившихся деток.

…Двое сидели на дереве долго, сдувая с лиц осчастливленных их неподвижностью комаров. Наконец барлор горячо задышал Олджуне в затылок, аж в висках жаром отдалось. А когда вдруг показалось, что Барро сейчас вцепится в ее шею своими сверкающими клыками, он начал спускаться.

Они двинулись обратно. Олджуна терялась в догадках: зачем барлор привел ее сюда, что хотел сказать, открыв потаенную жизнь волков?

Барро шел быстро. Оборачиваясь, смеялся ей всем своим смуглым, белозубым лицом. Она улыбалась в ответ и мстительно думала: «Из-за тебя, Хорсун, я отдала волчьему ветру свое девство».

* * *

Жизнь продолжалась, разделившись на две части. Одна – в юрте с Хорсуном, недосягаемым, как вершина великой лиственницы Ал-Кудук. Вторая – в лесу с барлором, не мнящим о себе столь высоко, во многом схожим с самой Олджуной. Она каждый день встречалась с Барро там, где Бегунья брызжущим водопадом сбрасывалась с последнего порога в глубокую нишу и вытекала в спокойное устье.

Олджуну лишь вначале волновало и будоражило, что этот парень – родом из чужого, мало того, враждебного племени. Теперь он казался ей первозданным мужчиной. Себя она ощущала первозданной женщиной, сотворенной из почвы долины, сохнувшей без дождя и наконец-то обласканной им. Чудилось, что Белый Творец только что построил Орто для троих – Олджуны, барлора и леса. Суетливый, неверный мир людей отдалялся, унося с собой тревоги заставы и багалыка, жалкие мысли о сытости и покое.

Барро притягивал Олджуну к себе, и они лежали в прозрачной тени тальника. Вбирая в себя мощный, парной дух земли, смотрели в дрожащее маревом небо. Потом их кидала друг в друга земная сила. Просвеченные жгучим солнцем так, что становились видны гибкие ветви костей и ток яростной крови, мужчина и женщина любили друг друга, пока доставало дыхания.

Спекшиеся от зноя и поцелуев рты произносили за день не больше пяти-шести слов. Разговаривали тела. О, они это умели! Они были как две руки, беспрестанно перебирающие и теребящие одна другую. Бессловесная речь лилась потоком, свободно и безудержно, как веселый водопад Бегуньи. Скрещенные вместе лодыжки, сцепленные над головой пальцы говорили больше, чем могли молвить бедные смыслом слова. Столько же, сколько Олджуна хотела сказать слов, у нее отыскивалось улыбок и взглядов; сколько барлор хотел выразить чувств – столько у него находилось красноречивых жестов. Она понимала его полно, безгранично, до кончиков пальцев… а иногда не понимала совсем.

Однажды Барро набрел в кустах на зайца с пораненной лапой. Не успел зверек заверещать, как твердые руки с хрустом свернули ему шею.

Конь привычно помчал барлора и Олджуну к знакомому месту, оставляя за собой сухой трескучий ветер и пыль.

Теперь влажный лог и даже волосатые головы кочек в подходе к болоту пометил выбеленный солнцем звериный помет. Петляющие следы на глинистой тропе рассказывали об охоте волчицы на грызунов. Нижние кусты голубики рядом с логовом оголились, обкусанные волчатами вместе с недозрелыми ягодами.

Взрослых волков не было видно поблизости. Чуть подросшие щенки остерегались удаляться, бегали возле логова. Их мордочки еще не скоро должны были заостриться, но ушки встали стоймя и толстые тельца гляделись как будто проворнее. Родители, судя по всему, ушли давно. Волчата проголодались и, тонко поскуливая, призывали их жалобными голосами.

Барро опустил задушенного лопоухого на светлеющую в кустах тропу. Прижав большой палец к губам, сделал сильный вдох и тонко, пронзительно крикнул. Так в миг боли или опасности кричат перепуганные насмерть зайцы.

Волчата заволновались, разом повернули к манящему звуку круглые головы и со всех лапок бросились к нему, благо он раздался рядом. Обнаружив обмякшего зверька, взбудоражено заскакали вокруг, с жадностью кусая и трепля заячьи нос, уши и лапы, урча и грызясь друг с другом. Малыши еще не умели управляться с добычей. Мотая головами, тянули зайца туда-сюда, возили по тропе. Только услышав сердитый рык матери, волчата бросили вкусную игрушку и поспешили к логову.

Волчица с подозрением обнюхала деток, перепачканных в глине и заячьей крови. Внимательно осмотрела комок грязи, в который превратился не донесенный к жилью зверек. Нынче она и сама вытропила одуревшую от зноя зайчиху, а до того бессчетно похватала кузнечиков и полевок. Волчата сгрудились в кружок, уплетая отрыгнутую матерью пищу. Волчица коротко, вполголоса ответила на близкий вой матерого и скрылась в логове с насытившимися щенками.

Недолго она усыпляла в гнезде измаянных малышей. Выглянула, едва волк уселся на островке. Нежно потерлась о могучую шею мужа и, обойдя его спереди, толкнула в нос мордой. Самец, невозмутимый, как скала, посмотрел на нее искоса и отвернулся… Ах, вот как! Без всякого почтения ухватив супруга зубами за ухо, волчица дернула, потянула к себе. Волк досадливо отмахнулся лапой – отвяжись, мол, устал. Но она не отставала, тащила ухо все сильнее, виляя распушенным хвостом из стороны в сторону, как иная красотка дэйбирем на празднике.

Матерый сердито рыкнул. Обиженная волчица отошла было, однако вернулась и опрокинулась перед бесчувственным мужем животом кверху. Она каталась, призывно скуля, елозя спиной по земле и потряхивая согнутыми лапами, при этом глаз не спуская с самца. Сильное, гибкое тело ее говорило на том же языке, который с недавних пор был хорошо известен Олджуне. Пухлые сосцы торчали, словно кумысные бурдючки…

Волк не выдержал, встал на высоких лапах. Пепельно-серая шерсть с остатками клоков на боках серебрилась на солнце. Морда сморщилась: то ли зарычал, то ли засмеялся, прижимая волчицу лапой к земле. Несильно куснул в шею… Хозяин!

А потом случилось и вовсе странное. Волки начали тихо кружиться, изгибаясь в неведомой игре, тычась друг другу в хвосты, касаясь мордами и мягко переступая лапами… Они танцевали! Их тела танцевали любовь.

…Близилось устье, конь поскакал быстрее. Расходившееся дыхание Барро овевало затылок Олджуны жарким прерывистым ветром. Словно подражая матерому, он вдруг легонько куснул ее в шею там, где билась голубая жилка. Наклонившись, сорвал летучий поцелуй, ожегший губы. Олджуна вспомнила, как волчица каталась по земле, влекуще скуля. Внизу живота прокатилась томительная дрожь. Ожил, вспыхнул внутри сокровенный бутон.

Правая рука барлора смяла пальцами встопорщенную грудь. Левая рука выдернула и задрала подол платья. И обе эти руки притянули податливое тело вплотную к себе. Охнуть не успела Олджуна, как барлор нанизал ее на себя, точно язя на острогу. Уронил на конскую шею, так что голова свесилась вниз. Толчки движений были рассчитаны вперед и вверх, как при прыжках, чтобы шея и круп чалого нагружались равномерно.

Конь удивился творящемуся на своей спине. Но не споткнулся, не остановился, выбрасывая ноги попарно с обеих сторон в побежке, схожей с плавным, текучим бегом лесного деда. Тела на хребте мягко сотрясались и покачивались в неизведанной доселе забаве.

– Йо-о-ху-у! – вопил барлор в упоении.

– Ай-и-и-и-и-и! – пронзительно вторила Олджуна, чуть откидываясь назад. Слитный человеческий крик прокатился над лесом и устремился к горам.

Они не сошли, а свалились на песок. Чалый, привычный обходиться без привязи, потрусил под защиту густого ельника. Это был верный, послушный конь, никогда не подводивший барлора. Чалый любил хозяина, но имей конь ладони, он бы плотно закрыл ими стоящие торчком уши. Он не мог привыкнуть к песням Барро, боялся их, потому что волчьего воя боятся все, имеющие копыта.

Густой, тягучий вой заполнил небо и горы. Барлор выводил песнь самозабвенно. Мощью низкого кратного гула вернуло эхо звучавшее с мужской похвальбой и угрозой:

– У-у-у-о, Я-а-нгва-аэ-х-ха х-хо-о йо-о-хо о-у-у! О-о-у-у-у! О-о-лджу-у-у-о-о-а-а-ха-а!

Олджуна заметалась на берегу, грудь ее разрывало от безмолвного вопля. Не способная больше сопротивляться, она закинула голову к небу и выпустила из себя то, что больше в ней не вмещалось.

Она завыла. Вначале неровно, с царапающим нёбо стоном, затем свободнее и легче:

– О-о-оу-у-оу-оу-у-у-у-у-у! «Прощай, любовь!» А-а-а-а-х-хах-ха-оу-у-у! «Здравствуй, любовь!»

Солнце дремало в дрожащем мареве небесного пекла. Великий лес свесил долу истомленные зноем ветви. Лишь вечно ребячливый, никогда не спящий дух гор – лукавое эхо – все видело, все слышало и знало. Оно еще долго вторило двум слаженным голосам. Песнь длилась ровно столько, сколько нужно было, чтобы выплеснулся избыток чувств, бьющих через край пылких сердец.

Потом мужчина раскинул руки и мягко переступил перед женщиной босыми ногами. Залитые жидким сиянием предвечерних лучей, они долго танцевали на золотом песке.