– Нам повезло, господин командующий: пребывание в «Горной долине» удалось продлить еще на неделю. Так что весь этот рай земной все еще в вашем распоряжении. Постарайтесь использовать это время.

– А зачем вы его продлевали? – мрачно прервал капитана Власов.

Штрик-Штрикфельдт обескураженно взглянул на генерала. Тот только что вышел из лечебного ванного зала и теперь стоял в небольшом, пропахшем сероводородом фойе, вытирая полотенцем все еще стекающие по лбу и затылку капли воды. Капитан видел его лицо, смутно отражающееся в запотевшем настенном зеркале. Оно было бледным и не по годам стареющим. Что-то происходило с генералом, что-то с ним происходило…

Вильфрид знаком был с его санаторной картой и знал, что каких-либо серьезных заболеваний у генерала нет. Однако червь душевный все же точил его тело и душу: сомнениями, ностальгией, раскаянием… – словом, поди, знай!..

– Еще несколько дней, отвоеванных у войны. Разве этого, господин командующий, мало? – подбадривающе улыбнулся Штрик-Штрикфельдт.

– Наоборот, слишком много, – иронично хмыкнул тот.

– Я-то был уверен, что эти дни еще понадобятся вам.

Капитан приблизился к зеркалу и провел пальцами по гладковыбритому, холеному, но уже заметно подернутому морщинами лицу:

– Фрау Биленберг сообщила мне…

Когда Вильфрид неожиданно умолк на полуслове, Власов не сразу понял, что произошло. И лишь, проследив за напряженно застывшим взглядом Вильфрида, обнаружил, что в фойе появился бригаденфюрер Корцхоф. С угрожающим презрением осмотрев русского генерала, он отказался от намерения остановиться у зеркала, рядом с которым стоял Власов, и, решительно набросив фуражку с высокой тульей на мокрую лысину, важно прошествовал к выходу.

– Оказывается, он все еще здесь, – проворчал Корцхоф уже у двери, но достаточно громко для того, чтобы русский генерал и офицер связи, которого все считали адъютантом, могли расслышать сказанное. – Красный комиссар залечивает свои раны в санатории СС! Хотя место ему в концлагере, причем поближе к крематорию. Возмутительно!

– Когда они наконец поумнеют? – пожал плечами капитан. – Неужели только когда красные подступят к Берлину?

– Если бы они поумнели чуть раньше, под знаменами РОА против красных уже сражалось бы до двух миллионов русских. И сладить с нами большевикам было бы куда труднее, нежели с частями вермахта и даже СС.

– Но как убедить в этом наших немецких «корцхофов»? – спросил Вильфрид, давая понять, что придерживается того же мнения.

– Для этого нужно объяснять им, что большинству немцев уже не хочется ни земли на востоке, ни победы в несостоявшемся блицкриге. Они давно смирились с тем, что война проиграна. Причем таким образом, что в победителях оказалась чуть ли не вся Европа, с Америкой в придачу. Этого-то они не ожидали. Неужели непонятно, что сейчас трудно сражаться на Восточном фронте, зная при этом, что на Западном войска союзников уже вторгаются в границы рейха? А русские сражались бы на своей земле, за освобождение своей Родины. И умирали бы, кстати, тоже на своей, что немаловажно! И никто не смел бы упрекать их, что они оккупанты. Большинство населения поддерживало бы их как спасителей Отечества от большевизма.

Довольный тем, что вновь сумел зажечь основательно приунывшего в последние дни генерала, Штрик-Штрикфельдт безмятежно улыбнулся.

– А ведь некоторые там, в Берлине, опасаются, что вы уже растеряли боевой дух и не согласитесь возглавлять армию, которая действительно могла бы двинуться в Россию и вступить в новое сражение с коммунистами.

– Но вы-то, лично вы, уже убедились, что это не так?

– Понемногу убеждаюсь, понимая, что время мы теряем безбожно. Впрочем, чего сможет достичь ваша армия, когда дивизии вермахта окончательно уйдут за свои границы и руководство рейха попросит победителей о снисхождении? Если уж перед маршалами Сталина не смогли устоять даже наши фельдмаршалы… То есть я хотел сказать: не устоял всемогущий вермахт, подкрепленный дивизиями СС…

– Не оправдывайтесь, капитан. Я не пытаюсь ставить свои полководческие способности выше таланта некоторых ваших фельдмаршалов. Но те, кто в Генштабе вермахта размышляет подобно вам, не учитывают важной особенности: появление моей армии в России способно расколоть армию большевиков, расколоть всю страну.

– Согласен, это важный момент, – задумчиво согласился Вильфрид.

– Мы поведем борьбу, привлекая в свои ряды миллионы репрессированных, униженных, ограбленных раскулачиванием. К нам потянутся тысячи бывших пленных, понимающих, что сталинский режим не простит им пребывания в плену. Так что, как видите, у меня свои расчеты, и еще никто не сумел убедить меня, что они ошибочны. Жаль, что фюреру сейчас не до них.

* * *

Они зашли в небольшой бар неподалеку от санатория и заказали по стакану румынского вина. Сладковатое и нехмельное, оно очень нравилось Власову.

– Кажется, Хейди собиралась в Мюнхен?

Бармен был одноногим, однако протез он заработал еще в прошлую войну, поэтому всякие попытки нынешних, молодых фронтовиков затянуть его в «окопы» своих воспоминаний пресекал окриками: «Вы здесь, парни, не на передовой, так что хватит с меня этих окопных терзаний!»

– Она отложила визит, как только узнала, что мне удалось согласовать вопрос о продлении вашего лечения.

– Значит, сегодня я смогу увидеться с ней?

– Не знаю, как с ней, но с ее матерью, фрау Мартой, – точно.

Власов вздрогнул и отшатнулся, решительно покачав при этом головой.

– То есть как это понимать? – Испуг его был настолько естественным, что рассмешил Вильфрида. Сейчас генерал напоминал ему лоботряса, ненароком соблазнившего соседскую девчонку и теперь опасающегося, что родители еще чего доброго потребуют жениться на ней.

– Не волнуйтесь, господин генерал, все обойдется, – попытался он успокоить Власова. – Без скандала, без светской хроники. Просто она давно знает о ваших отношениях с Хейди.

– Странно, почему Хейди сама не заговорила со мной о знакомстве с матерью?

– Может, только потому, что ей еще предстоит познакомить вас со своей дочерью-подростком Фрауке, которая живет в доме бабушки.

– О дочери Хейди уже говорила со мной, и знакомство с ней еще только предстоит – это правда. Но что касается матери…

– Пока матери живы, многие из нас продолжают осознавать себя детьми и в более зрелом возрасте, нежели Хейди.

Слушая его, Власов кивал, но, как показалось Вильфриду, думал при этом о чем-то своем.

– И как же мне следует реагировать на это вторжение будущей тещи? – спросил он, как только капитан умолк.

– Поначалу мать очень противилась знакомству Хейди с вами. Но когда поняла, что у вас это всерьез… – Вильфрид выдержал паузу и выжидающе взглянул на Власова.

– Насколько это возможно, – передернул своими костлявыми плечами командарм.

– … так вот, – продолжил свою мысль Штрик-Штрикфельдт, – с тех пор она стала яростной поборницей вашего брака. Ее уже не сдерживает, не отталкивает то, что вы русский. А то, что вы – генерал, даже привлекает. Мать есть мать. В санатории слишком много мужчин, а она побаивается, как бы Хейди не пошла по рукам. Оснований у нее, конечно, пока никаких, – поспешно заверил он. – Но… обычные материнские страхи.

– Страхи – это понятно.

– Куда меньше дается пониманию нацеленность фрау Марты на русский трон. Она уже видит вас русским монархом, а свою дочь – императрицей. Хотя из России она уехала довольно давно, однако мечтает вернуться туда матерью правительницы.

Власов снял очки, старательно протер их тряпочкой, водрузил на переносицу, но, проделывая все это, не сводил с Вильфрида глаз.

– Никогда и ни с кем не говорите об этом, капитан, – жестко проговорил он, пытаясь скрыть свою встревоженность за суровыми нотками. – Никогда и ни с кем. Никакой русской монархии, никакого трона. Не время сейчас об этом, капитан, не время!