На краю Селенья Братьев-Кедров поставили шаманскую юрту – восьмигранную, с широким дымоходом, без окон, но с восемью округлыми дверями. Они выходили во все стороны света. Лучистые коридоры углублялись от входов к середине дома. Там ждали огня камлания восемь глинобитных очагов.

– По числу чародеев, – сказал Сандалу Нивани.

– И ты с ними?

– Без меня не обойдутся, – улыбнулся Нивани, – я из шаманов ньгамендри единственный.

– Эта удаганка тоже среди восьми? – спросил жрец, кивая на женщину с плоским, сонным лицом. Сидя у костра, она время от времени взмахивала гибкими руками, как птица крыльями, и громко икала. Спутанные лохмы ее мешались с нашитой по всей длине рукавов бахромой и птичьими костями, на спинке темного платья выделялось изображение чайки. Выше лопаток блестел медный круг, с них вольно ниспадали поводья.

Позади жреца послышались шаги и возмущенный голос:

– Какой-такой удаган? Ры́ра – большой шамана!

Оглянувшись, Сандал увидел старшину приморских луорабе. Женщина устремилась ему навстречу.

– Разве она… он – мужчина? – шепнул жрец на ухо Нивани.

Старшина неожиданно взвизгнул:

– Плохой слов шептаешь?! Рыра – мой любимкий жена!

Сандал испуганно закрыл рот ладонью: ох, кажется, людей обидел!

Нивани спокойно объяснил:

– Видишь кости на шаманском платье? Это останки чайки – птицы рода, а значит, память предков. Шаман носит в себе память и опыт предков обоего пола. Невозможно удержать столь огромное достояние, если ты просто мужчина или просто женщина. Поэтому избранник духов Рыра, что на языке луорабе значит «плоская вершина», не считается ни мужчиной, ни женщиной.

– Кто же он тогда?

– Высший человек. Ему нельзя охотиться и рыбачить.

Ошеломленный, Сандал вдруг подумал, что ему никогда не приходила в голову мысль об особенностях жрецов. С весен послушания в селенье Ньики он как данность принимал запреты озаренных, их быт, занятия, одежды… А ведь и жреческая жизнь, должно быть, кажется странной людям.

– Следует ли понимать, что высший человек занимается женскими делами?

– Нет, он не шьет и не готовит, хотя ему не запрещено выходить замуж, – едва заметно усмехнулся Нивани. – Рыра замужем за старшиной рода. Жаль, детей в семье нет.

– Почему?.. – в полной оторопи вопросил жрец.

– Потому что Рыра – глухой.

От необычности и невероятной глупости услышанного Сандал потерял дар речи. Старшина с досадой зыркнул на него и велел Нивани:

– Скажи: у нас был дети! Он умер.

Тот послушно повторил:

– У них было дитя. Оно умерло… Великие шаманы рожают до трех раз. Рыра сделал это всего однажды. Роды были трудные. Дочь – морская чайка – оказалась слабенькой и прожила, бедняжка, несколько дней.

Сандал понемногу пришел в себя и заподозрил, что лукавый Нивани втайне смеется над ним, поэтому не без ехидства поинтересовался:

– А ты когда-нибудь сподобишься стать счастливой женою и матерью?

– Шаманы ньгамендри не умеют рожать, – сокрушенно вздохнул Нивани, – хотя мы не лишены некоторых женских чувств и достоинств. Чуткость нашего ума изощрена и пронзительна, как у женщин. Нам не зазорно носить много кос, – он потряс своей роскошной гривой, перевитой кучей цветных ремешков. – Но во всем остальном мы – обыкновенные мужчины, и если имеем детей, то вполне человеческих. К тому же не от подобных себе…

– От кого же? – опешил Сандал.

– От женщин, – засмеялся Нивани, а старшина громко захохотал.

Рыра властно шикнул на супруга, подошел к жрецу и ткнул пальцем в его пластинку для счета дней, засунутую за пояс. Улыбаясь, легонько ударил себя кулаком в правое колено, пробежался пальцами вверх и, смешно крутя ими, стукнул по плечу и голове.

Нивани терпеливо растолковал:

– Приморские луорабе, как многие племена Великого леса, исчисляют год-весну по своему телу. Новое время начинается с макушки головы. Следующую луну обозначает левое ухо – значит, год опускается на двадцатку с половиною дней, то бишь на месяц. Плечо – еще месяц, и так далее. Совершив круг по частям тела, хоровод времени вновь поднимается к голове… Кажется, шаман хочет сказать тебе, что нынче, когда все смешалось, твоя пластинка ни к чему.

– Я отмечаю собственные дни, а они пока не кончились, – буркнул Сандал.

Рыра нежно погладил ладонью у сердца свой нагрудник из перьев гагары и, плавно разведя руками, повел взглядом вокруг.

– Теперь он говорит, что в Элен находится сердце Земли, – «перевел» ньгамендри.

Гибкие руки с растопыренными пальцами поплыли слева направо, словно расчесывая волосы, и медленно скрестились на груди. Зазвенели колокольца на подоле платья – Рыра неожиданно задрал его. Скроив страдальческую мину, дернул спереди мотню кожаных штанов. В том же «расчесывающем» движении двинул пальцы справа налево. Затем снова скрестил руки, на миг скорбно закрыл глаза и ребром ладони сделал быстрый рубящий жест.

Нивани понятливо кивнул:

– Сюда ведут живые пути, но и Долина Смерти притягивает дороги к себе. Там находятся мертвое древо Куду́к-Ла и перекресток иных путей – искривленных, недужных путей назад-вперед. Попадая в тупик, они обрываются.

– Вот почему люди желают врагам пасть на перекрестке дорог! – воскликнул жрец.

– Да, имея в виду совсем не Элен.

Рыра вдруг угрожающе поднял кверху руку, поджав пальцы, как когти. Поднес к лицу раскрытую ладонь и зачем-то вгляделся в нее.

– Брешь, – догадался Сандал. – Мне тоже показалось странным, что она вначале распахнулась в таежных вратах, а потом очутилась в небе.

– Рыра не то показал, – задумчиво проронил Нивани. – Он утверждает, что Брешь – это отражение.

– Отражение? – удивился жрец.

– Да, изнанки Бесовского Котла. Луорабе прав, никакой Бреши в небе нет, это зрительный обман.

– Но как может Бесовский Котел отразиться в чистоте неба?

– Зримым в воздухе Котел, скорее всего, делает отражательная пластина. Это плод чьего-то большого мастерства.

– Нет на свете такой громадной отражательной пластины, – возразил жрец и вспомнил об отражателях орхо.

Однажды на торжищах кузнец орхо пел песню о чудесном самоцвете, который светился сквозь волны моря. Люди ныряли за камнем, но его не было на дне Ламы. Самоцвет лежал в гнезде орла на скале. Ныряльщиков обманывало отражение.

Люди в Эрги-Эн говорили, что великий город орхо Черная Крепость превращен неведомыми врагами в руины. Вот и на месте вотчины нельгезидов, по слухам, простирается пустыня… Что-то случилось в мире, о чем не знает северная Йокумена. То ли страх вынудил благоденствующие народы, бросив все, уйти в неизвестность, то ли их уже уничтожили демоны.

Рыра тронул отвлекшегося Сандала за локоть и ломким голосом произнес на чистейшем языке саха:

– Ты думаешь о неизвестности, поджидающей нас?

– Да, о грядущем, – рассеянно отозвался Сандал.

– Грядущее – это всегда неизвестность. Но человек надеется на лучшее. Он так устроен. А если бы человек не был так устроен, то умер бы от страха до прихода неизвестности. Человек жив надеждой. Не бойся, нам не придется уходить из Великого леса.

– Так ты умеешь разговаривать! – вскричал жрец. – Зачем же голову морочил?!

Шаман не ответил. В его взгляде было нечто необъяснимое. Проницательные черные глаза притягивали и одновременно пугали. Рыра улыбнулся:

– Ты найдешь то, что ищешь. Потом она тебя найдет.

Взволнованный этими загадками, Сандал ни о чем не успел спросить. Плоское лицо шамана снова стало сонным и равнодушным.

– С мой жена такой бывает, – вздохнул старшина. – Сам Рыра глухая и немой. Дух живет в Рыра. Дух молчит-молчит, потом есть голос, потом опять нету.

Высший человек Рыра уселся у костра на корточки, взмахнул руками, как крыльями, и широко зевнул.

* * *

С рассвета Нивани возился со своими длинными волосами. Купал в травяном настое, прочесывал и опять вплетал в них разноцветные ремешки. Лишь когда солнце ушло вбок и засияло в полную силу, обновился удивительный плащ из многочисленных косиц.

Нивани выглядел необычайно торжественно, когда пригласил Сандала в кузню благословить выкованные для камлания амулеты.

– Как я могу? – сопротивлялся жрец. – Я же не шаман!

– Мне нужен человек, чье слово доходчиво до слуха богов, – заявил Нивани.

Кузнечный околоток издалека клубился облаками горячего пара и дыма. Черные, как головешки, мальчишки жгли у ручья сложенное решеткой сухое дерево. Гордые поручением, поздоровались степенно и, против обыкновения, даже не слишком пялились на принаряженного Нивани.

Потолок просторной кузницы плавал в голубоватой дымке. В воздухе носились терпкие запахи железной окиси, можжевельника и пота. Кузнецы ковали оружие. Придерживая клещами брызжущий искрами слиток, Балтысыт вытягивал его головкой ручника. Молотобоец Бытык махал двуручной кувалдой. Старый коваль поприветствовал гостей, но за громом ударов ничего не было слышно.

Не раз еще черновой кусок прокалится в горне, согнется, отожмется и расплющится на ложе наковальни, пока не превратится в железо, послушное под боем, как глина под пальцами горшечниц. Боевые сердца клинков должны быть гибки и тверды. В кузнечном ремесле, как в Кудаевом холме о трех поясах, все противоречит природе простых вещей: что твердо – текуче, что вязко – упруго, что многослойно – тонко. Полупрозрачным пеленам железа, обертывающим оси оружия, нет счета, поэтому узор дымчатого булата причудлив и неповторим.

Обычно кузнец мастерит один болот долго, но ковалей прибавилось. Покрывали сердечники оружия тончайшими оболочками, калили после каждой обмазки, наваривали лезвия из высокородного небесного железа. Синими, как вода в глубине, смертоносными, как душа Ёлю, были лезвия. Такие мечи не наносят ран – убивают сразу.

За дверцами закрытых горнов грозно гудел хозяин-огонь. Плавильщик Кирик бегло кивнул гостям. В изготовлении идолов сын главного кузнеца Атын, как заповедано предками, применял девять сплавов, а всякое железо требовало собственного, только ему угодного жара.

В чане из-под рудного песка желтела горка окатышей самородного золота. Сандал глянул и усмехнулся: люди, живущие в краях за Великим лесом, подивились бы беспечности хозяев. Золото прекрасно солнечным цветом, не ржавеет от влаги и времени, не теряет веса при переплавке, оттого и ценят его высоко. Если б знали здешние искусники, как могли бы они разбогатеть благодаря этим самородкам!

Весь обвитый душистыми струями, Тимир окуривал дымом священных растений починенные шаманские амулеты. Уговаривал кузнечных духов не сердиться на то, что пришлось поправлять вещицы, изготовленные неизвестными ковалями. Мастеровая снасть не любит иметь дело с древней справой кудесников, впитавшей в себя уйму жертвенной крови.

Кузнец шептал заклинания духам, а глаза его, устремленные на сына, не уставали им любоваться. Опорожнив раскаленные тигли, Атын опустил их в чан с холодным молоком и улыбнулся жрецу и шаману.

В дедовской кузне юный мастер выглядел совсем взрослым. Взгляд его был уверенным, влажная копоть красиво обрисовала мышцы обнаженного торса. Мягкие волосы, по обычаю ковалей заправленные под ремешок, черными волнами опускались на широкие плечи. А еще гости впервые поразились необычайному сходству отца и сына.

Нивани подошел к верстаку в углу, на котором громоздились новые амулеты. Шум в кузне чуть стих, и Атын сказал:

– Твои штуковинки готовы. С теми, что заказали остальные, еще вожусь. Скажи, пусть приходят за ними завтра.

Нивани прикоснулся к золотому ободку солнца с лучистой резьбой и с восхищением произнес:

– Ну, ты кузнец-шаман!

Лицо Атына вдруг исказилось и побледнело.

«Всем известна надменность ковалей, – подумал Сандал. – Не терпят, когда их с кем-то сравнивают, особенно с соперниками шаманами».

Нивани ничего не заметил. Он не отводил от подвесок восторженных глаз. Две двадцатки амулетов! Золотое солнце и серебряная луна по бокам главного медного идола осветят темень шаманских дорог. Неколебимой броней сойдутся на груди и спине ряды духов зверей, кости и крохотные орудия. Если начнется борьба – кости воспрянут гневливыми предками, поднимут к бою мечи и луки. На плечах встанут стражей фигурки людей, чтобы существа иных миров знали: волшебник – человек. Половинчатые браслеты предохранят от дыхания Преисподней. От него они, бывает, скрежещут и гнутся, но спасают запястья от ран. Батас с двойным лезвием защитит печень. Таким ножом шаман прорезает проруби в своем теле и вытаскивает проникших в нутро незваных гостей. Круглый щиток прикроет «глаз спины» от вредоносных взоров. Ниже укрепится сиденье для отдыха на остановках в пути. Когда все обереги найдут свое место, Нивани вдохнет душу в каждый из них.

Но и теперь они блестели живо и таинственно. Размеры и вес амулетов были выверены с точностью до семечка чабреца, а вместе весили, пожалуй, с ребенка восьми весен.

– Как ты будешь прыгать с этакой прорвой побрякушек? – вырвалось у жреца.

– Я не прыгаю. Я еду на священном олене, – холодновато ответил Нивани.

Снова оглушительно застучали молоты, и Сандал подосадовал, что его красивую молитву никто не слышит. Оставалось надеяться на острый слух богов и чуткость самих благословляемых талисманов.

Атын вынул из ножен прислоненный к верстаку меч и принялся полировать его кусочком замши, добиваясь от наружного слоя благородного матового свечения. С первого взгляда было ясно: это оружие – дитя молота молодого хозяина кузни. Прихотливый рисунок булата уходил вглубь, к сердцу оружия, как в туманную даль. Волнистый узор клинка напоминал наведенный инеем сказочный лес на оконной пластине в предзимнее утро.

Нивани сгреб амулеты в суму. Благодарить вслух не стал, все равно не слышно. В сопровождении барабанной песни молотов гости покинули кузню.

Неподалеку, на поляне у ручья, мастера по другим ремеслам построили невиданно длинный сарай с большими окнами. В нем и устроились, а некоторые работали на улице. Запахи кузни мешались здесь с кисловатым дымом из прикрытой сосновыми ветками ямы, где над тлеющими углями томились кожи. Подростки по очереди вертели рукояти огромной деревянной кожемялки. Ее тупые треугольные зубья пережевывали-проминали сразу три шкуры, свернутые рулонами шерстью внутрь.

Три старухи с суровыми лицами сшивали из девяти конских шкур, выдержанных в суорате, новый табык войны. Рядом горбился холм таких же шкур. Грядет великая битва! В этот раз греметь с гор будут три громовых табыка.

В сарае пахло продымленной кожей, клеем из осетровой вязиги и свежей древесиной. Мастера расположились кругами друг за другом по древности корней ремесла. Незавершенные вещи передавались от одних к другим и дополнялись нужными деталями. С сыромятом возились ременщики и шорники, с теплой парной кожей – красильщики. Крашеные кожи и ровдуга переходили к швеям и превращались в воинскую одежду и обувь, чехлы и колчаны, конские переметные сумы и чепраки.

Пока словоохотные швеи разговаривали со жрецом, Нивани отыскал среди них мастерицу девятого наследного колена. Она согласилась приделать амулеты к платью. Оказалось, не впервой, не пришлось объяснять, что за чем следует в рядах шаманских доспехов. Женщина отвечала за шитье мягкого слоеного облачения лучников. Эти латы с тонкой железной простежкой не грузны, да и кони стрелков скачут налегке.

Другое дело – защитная оснастка тяжелой конницы. Особые умельцы проклеивали части конского снаряжения из трехслойных ремней с бычьего хребта. В четыре слоя складывали наборные кожаные пластины для мощной брони витязей. Такую крепость стрелой не пробить, а лиственничные щиты, крытые с обеих сторон дубленой кожей и проклепанные железом, не проломить и копьем.

Косторезы вытачивали из конских копыт щитки панцирей пехотинцев. Плетельщики вязали легкие щиты из тальника на округлых каркасах. Плотники выпиливали-вырезали из дерева всё – от укладок для ратной справы до черней батасов. Седельники окантовывали железом обтянутые кожей дуги седельных лук. Гости заметили на седлах и медную окантовку. Мужскому седлу – железо, женскому – медь… Значит, новый багалык Бэргэн дал добро к Посвящению девушек в ботуры.

Искусные в стрелковом оружии гнули кибити лучных рогов. Подклеивали к хребтовым березовым слоям бересту для защиты от сырости, к лиственничным подзорам – костяные накладки, предохраняющие рога от расщепа. Завязывали влажные крученые шнуры узлами-туомтуу. Высохнут тетивы – станут звонкими, глянцевитыми; снять-одеть петли можно легко, а сами ни за что не слетят.

Парнишки-помощники прицепляли к воинским поясам кольца колчанов и маленьких кошелей. В каждый кошель укладывали роговую пластинку на ремешках, защищающую большой палец левой руки от рикошета тетивы. Оснащали комли стрел орлиными перьями и насаживали жала. Наконечники были разные: костяные с граненым острием, что раздирают плоть как клювом, и железные, острые и тупые – для нанесения глубоких ран и крушения костей.

Ближе к сражению и шаманы потрудятся над стрелами. Над одними пропоют заклинания, другие окунут в яд. Заговоренное копьецо выберет уязвимое место в теле врага, а напоенному ядом довольно кожу проткнуть – и врагом меньше. Смесь из секретных отваров и весеннего яда гадюки приготовят люди, сведущие в зельях.

Сандал вздохнул: стоит ли допускать своего травника к коварному делу? А пока договорился отправить его сюда на благословение готовых вещей. Малоречивому Отосуту необходимы подобные поручения для словесных упражнений.

Главный жрец мог бы и сам благословить изделия, но подумал, что больше не придет к мастерам. Здесь, где всякий искусник любил свое ремесло, как живое продолжение души, Сандал чувствовал недовольство собою и странную щемящую печаль.

…Будь человек волен повторить жизнь сначала, Сандал изменил бы в ней только детство. Путь озаренного он предпочитал любому другому. Какие бы постыдные тайны ни хранила его мятущаяся душа, жрец был уверен: он приносит людям пользу. Он знает свое дело настолько, насколько дозволил Белый Творец, а это немало. Но когда поднимались с Нивани в гору, Сандал поддакивал шаману, не слыша его беспечной болтовни. В ушах стоял звон молотов, глаза застилал влажный туман. Сквозь тонкую дымку Великий лес казался призрачной росписью инея на осеннем окне.

Невнятная мысль царапала сердце. Смутная догадка о том, что ему, Санде-Сандалу, помимо обретенных умений и знаний было свыше дано нечто важное, главное в жизни. А он не заметил. Проморгал, рассеял по ветру… потерял навсегда.

* * *

Чародейская броня и платья были готовы. Шаманы ждали звездной ночи. И вот округлые двери их безглазой юрты распахнулись во все части света, как огромные рты. Над каждым входом раскинулось по девять молодых лиственниц – столько остановок предстояло шаманам на небесном пути. В глубине дома ярко горели восемь очагов.

Густой белый дым валил из дымохода. Дым не поднимался коновязью – пушистым песцовым хвостом стелился по дерновой крыше, пророча завтрашнему дню солнечную погоду. Но люди, предупрежденные, что на камлании будет холодно, оделись в зимние шапки и дохи.

Спиною к дому расселись ведуны. Кто-то умел разгадывать сны, другие чувствовали духов, слышали неуловимые обычным ухом звуки, видели незримое человеческим глазом. Народ разместился лицами к ведунам: с западной стороны – мужчины, с восточной – женщины. Хотя шаманы еще не показались, люди разговаривали почтительным шепотом. Детей в этот раз не было. Битва волхвов со звездами – зрелище не для маловёсных.

– Едут, едут! – зашелестели взволнованные голоса, и донесся звон колокольцев.

К юрте подъехали всадники на белых конях и священных оленях. Большие одулларские олени подвезли к северо-восточной двери нарты с колодой. Вскоре восемь шаманов в полном убранстве встали у входов. Двигались они с величавым достоинством и вели себя так, словно вокруг никого не было.

Одетый во все черное внук Мертвого шамана открыл крышку колоды и вынул деда из зловещего ложа. Скрывшись за его спиной, вдел свои руки через прорези в наплечниках его оленьей дохи, и почудилось, будто дед проснулся. Каменные голубые глазки заблестели оживленно и празднично, разве что туда-сюда не забегали. В крепких пальцах, вылезших из рукавов под безжизненными кистями, незаметно очутились изогнутая колотушка и овальный бубен. Смуглая кожа бубна матово сияла. Сквозь нее из открытой двери просачивался очажный огонь.

– Эту кожу содрали со спины Хойла, – пояснил Сандалу сидящий рядом старшина одулларов.

Предводитель шаманов, человек народа саха, поднял вверх круг своего бубна с трепещущими на тетиве орлиными перьями. Унизанные бахромой рукава платья взлетели крыльями. У северного входа переминался с ноги на ногу высший человек Рыра. Его плоское лицо плотно занавешивали спущенные с шапки кожаные полоски: для камлания есть внутренние глаза, наружные тут бесполезны. Бубен был прост, без перьев и погремушек, зато в полом бойке перекатывались позвонки морской чайки. О секретах шаманской утвари луорабе рассказывал Сандалу Нивани…

А вот и сам он у восточной двери. Тени глаз глубоки и загадочны, лик медного идола полон вдохновения. Лопатки из голеней оленя и кабарги нетерпеливо подрагивают в ушах-ладошках. Жрецу очень хотелось глянуть на всех волшебников, но остальных загораживали стены.

По знаку предводителя шаманы повернулись лицами к входам и одновременно шагнули внутрь. Двери захлопнулись, и дом ослеп. Унылый курган возвышался теперь посреди затаившего дыхание людского круга. Тени взгустели, народ зашептался громче… И вдруг ослепительно вспыхнуло пламя в очагах! Расстояния и величины потеряли силу, юрта словно приблизилась, стала шире и выше. Прямой огненный свет выдернул ее из мрака, и происходящее внутри сделалось ясным, четким, как отражение в спокойной воде. В коридорах бешеными столбами кружились шаманские смерчи.

Коленопреклоненные, шаманы стояли перед очагами на белых шкурах с узорами по каймам. Блики огня играли на лицах, золотили упругую кожу бубнов. Число рогов на бубнах говорило о том, что чародейская мощь их владельцев взращивалась в гнездах на девятом суку сухой исполинской сосны на волшебном острове. Нивани оказался единственным, у кого вместо бубна был посох.

Составленные из амулетов железно-костяные латы свидетельствовали о воинственности их обладателей, а спокойная уверенность – о могуществе их джогуров. Здесь собрались воистину великие шаманы!

Человек с малой чудесной силой отвечает за участь рода, со средней – за жребий племени, с великой – за судьбу народов Орто. Быть шаманом – значит навек распрощаться с простой человеческой жизнью и постоянно быть начеку. Имеющий дар повелевать духами искушаем демонами чаще, чем любой другой мастер, и устрашить его стараются сильнее, чем жреца или воина. Случается, шаман падает замертво от одного только вида высших существ зла, которых отважился вызвать на бой.

Внук Мертвого шамана взял деда на руки, покачал его на вытянутых руках и передал Рыре. Высший человек потряс бойкие мощи, как младенца, и вручил следующему. Казалось, скелет мертвеца невесом. Совершая круг из рук в руки, он живо посверкивал глазками и улыбался.

Огонь в очагах на мгновение замер, затем свернулся кольцами и, наконец, вымахнул кверху. Это был хороший знак. Когда дед вернулся к внуку, старшина одулларов испустил радостный вздох.

– Они гадали! – возбужденно зашептал в ухо жреца. – Слава богам, не свалился Хойл! Видел, каким был легким? Как подушка лебяжья! Благоприятный, видно, будет исход!

Высший Рыра снял шапку с кистями. Обычно сонное, лицо его теперь было подвижным и сердитым. Потрясая кулаками, Рыра бросился в угол, опустился там на четвереньки и зашарил пальцами по полу, будто что-то потерял. К очагу он вернулся с чем-то серым и пищащим в руках.

«Зверек какой-то в юрту проник, – подумал Сандал. – Сосредоточиться мешает».

Но это был не зверек, а тень Рыры. Она просто испугалась предстоящего сражения со звездами и сбежала. Луорабе успел ее поймать. За время камлания тень могла ускользнуть далеко и заблудиться. Потом самой бы трудно пришлось без хозяина.

Не обращая внимания на стенания тени, Рыра отшлепал ослушницу и водворил на место – швырнул на пол и придавил ногой.

Пока высший человек разбирался со своей трусливой тенью, предводитель шаманов тоже что-то нашел, никуда не отлучаясь, в собственной ладони. Раскрыл ее, и все увидели круглый белый камешек. Шаман сжал находку, стиснул так, что на кулаке побелели костяшки, но камешек выпрыгнул на пол… А следом вылетел точно такой же! Один за другим восемь одинаковых кругляшей покинули кулак предводителя. Отскакивая от него, они резво катились к другим очагам. Когда выпал последний, камешки стали увеличиваться. Росли, росли и выросли за спинами шаманов быки-валуны.

Руки волшебников несуетливо вывернулись из плеч и расправились задом наперед. Развязали поводья, крепленные к кольцам у лопаток, и крепко обмотали ими белые валуны. «Чтобы от земли не оторваться», – сообразил Сандал. По мере того как оплетались камни, ремни растягивались и удлинялись.

Духовитый можжевеловый дым окутал бубны и посох Нивани. Дым курился в юрте, а люди за пределами стен чуяли его аромат. Огонь горел в очагах, а люди снаружи ощущали его тепло. Отблеск пламени отражался на лицах.

Кожа бубнов зарделась, тетивы натянулись как струны. Шаманы поклонились сторонам света. Замелькали трепетные колотушки, взрокотали бубны, забряцал и зазвенел посох. Властители духов чутко прислушивались к бою снастей, настраивали к нему голоса и сердечный стук. Внук Хойла держал деда перед собой и гнусаво гудел вместо него. Шаманы просили милости у богов, помощи у хозяина дороги и защиты у покровителей. Заклинали идолов стать им надежными заступниками, умоляли духов молчать о звездном сражении. Нижний мир не должен был о нем вызнать. Слова и звуки сливались в гул, похожий на песнь ветров в горах.

Со всех сторон начали откликаться призрачные голоса. Захлопали двери, в коридорах раздался топоток легких ног, невидимые помощники слетелись-сбежались спереди, сзади, с боков. Предводитель закашлялся и чихнул, словно поперхнулся ветром. Наверное, в его горло нырнули шаманский дух Кэлманна и сгусток силы Дьалынг. Ноги оторвались от пола, ровдужные полосы на рукавах и подоле платья взмыли в воздух. Казалось, перед очагом парит белый орел.

На «кольчугах» шаманов, взмахнув крыльями, заклекотали четырехголовые орлы – небесные вестники, и сыны неба – во́роны белые, с красными полосами на спинках. Вскрикнули чайки, хохотнули совы, курлыкнули стерхи, подали голоса куропатки, кукушки и другие птицы. Посвистывая, завертели шеями кулики, чьи слух и зрение острее их любопытных носов. Кулики сидят на плечах хозяев и сообщают им об опасности. Молчаливыми и неподвижными оставались только гагары. В вознесении от них нет проку, обязанность гагар – помочь спуститься.

На мерцающих углях полыхнули прядки белых конских волос и клочки оленьей шерсти. Восемь смерчей раскрутились со свистом, как огромные плети, подхватили своих повелителей на вихревые загорбки. Стены дрогнули, из очагов взметнулись тучи золы и пепла, присыпали угли, и юрта погрузилась во тьму. Снова черный продолговатый холм проступил в темно-синем воздухе ночи.

Но тут дымоход выстрелил кудрявыми клубами, возгорелся языками огня. Просторный раструб содрогнулся, загудел и превратился в великанскую глотку, раскрытую в небо. Из жарко искрящего жерла снежными хлопьями вылетели орлы, вороны и стаи поющих птиц. Взвились вихри; в первом на белом скакуне вырвался предводитель, за ним на крылатых конях и оленях вынеслись остальные. Последним с восточным ветром выскочил серебристый олень. Держась за пояс Нивани, за спиной его сидел некто с круглым медным лицом и подгонял верхового костяными лопатками, втиснутыми в уши-ладони…

Люди на поляне запрокинули головы. В недоступные выси устремились шаманы, сделались крохотными, не больше светлячков. Путь в ночное царство озаряли им подвески-светила. Копытца оленя ньгамендри отстучали вдали, и летучая ватага растворилась в звездной россыпи Круга Воителя.

– Кончат ли до утра сражаться? – Сандал не сумел подавить вздох разочарования.

– Погоди, кое-что увидим еще, почтенный, – старшина запахнулся в доху поплотнее. При свете звезд жрец заметил, что глаза соседа закрыты. Одуллар всхрапнул и засопел носом. Он уснул!

Сандал вскоре поймал себя на том, что дыхание его стало глубоким. Сильно дернул мочку уха и, к удивлению, не почувствовал боли. «А ведь и я сплю, – догадался жрец. – Сплю и небывальщину вижу. Не зря же лицом к нам сидят колдуны. Сговорились с шаманами и всех усыпили». Над полем колыхалась безмятежная дрема. Сандал ощутил незнакомый нежный запах. Народ вокруг блаженно принюхивался и вздыхал. Откуда-то плыло неземное, ни с чем не сравнимое благоухание.

– Вот какой в небесах воздух! – воскликнул одулларский старшина. Полуприкрытые глаза его блеснули упоением и восторгом.

Жрец тоже испытывал благоговение. Шаманы постарались передать людям необыкновенный дух звездного мира. Вдруг пронзительно засвистели ветра. Волосы под шапкой Сандала поднялись дыбом, затылок заломило от холода. Ураганный посвист, птичий грай, перестук копыт смешались с ударами бубнов и разнеслись по небу раскатами отдаленного грома.

Под звездами, точно заснеженные ели в туман, проявились восемь дымчатых великанов. В них трудно было распознать шаманов Срединной земли. Они шли пешком. Огромные следы оставляли на поверхности пешего неба их невероятные торбаза. В хрусткое крошево раздавливались под тяжкими подошвами подвернувшиеся звездочки. Пухом и перьями взмывали всполошенные облака. Ньгамендри снял с посоха каповую обкладку. Острое копытце протыкало в небесном ярусе прозрачные дыры.

Бубен в руках предводителя дрожал и переливался в руках, как круглое озеро. Идолы вымахали до размеров отгульных кобылиц.

Мглистыми ручьями струилась к дымоходу земная привязь. Возле дверей восьмигранной юрты уже не было ни одной лиственницы. Пока люди спали, шаманы успели девять раз остановиться, и чистые духом деревья отдали им свою спокойную силу.

Малыми лунами сияли два тонготских бубна, изжелта-млечные. В одном фыркала начертанная кровью рысь, в другом скалился полосатый бабр. На платьях тонготов не болталось ни одной подвески, но все одеяние, вплоть до перчаток, было расписано ветками кровеносных жил. Особенно ярко проступала, прошивая сердце, вена джогура, которой нет у обычных людей. По такой вене шаманский дух-предок легко отыскивает на земле преемника, где бы тот ни находился.

Величественный вестник-орел подлетел к предводителю и сел ему на плечо. Наклонив все четыре головы, защелкал горбатыми клювами. Чародей кивнул и отдал отряду какие-то распоряжения. Шаманы заволновались и насторожились. Лица старых заметно помолодели, животы дородных втянулись, плечи худощавых раздвинулись.

Народ внизу громко ахнул: идолы спрыгнули с волшебной одежды! Загораживая собою хозяев, зарычали, взвыли, заржали, захоркали шаманские звери. Ощерились железные клыки, выставились когти и рога, забили копыта. Птицы навострили клювы, и даже на рыбах встопорщилась серебряная чешуя!..

И тогда что-то заскрипело, затрещало с оглушительным хрустом и скрежетом, словно под ногами немыслимого исполина в пыль стирались целые страны. Ночь расступилась, редкие облака поспешно отхлынули к небесным кромкам. Из верхней обители хлестнули лучи слепящего света. Затмевая собою звездочки пешего неба, сквозь его матицу продрались шесть невообразимо громадных, пышущих холодом звезд.

– Юргэл, – сдавленным голосом назвал кто-то на поляне имя звездного демона.

Сандал глянул туда, где в последние месяцы сияло студеное тело Юргэла, сбитое из многих светил. Оно побледнело. Видно, на битву вышли главные его звезды.

Из ноздрей предводителя шаманов повалил красный дым.

– Эгей! – крикнул он. – Люди не целились в звездные чрева, не собирались вам пальцы рубить! Демон, за что хочешь справа налево солнце отправить, Орто погубить? Звезд поцелуй мир нарушит единый, вызовет хаос на нашей Срединной!

Гневным морозным огнем полыхнули очи звезд.

– Эгей! – откликнулась одна из них. – Чей голосок разжужжался тут грозный, что за лихая мушиная рать? Кто запретить вознамерился звездам свадьбы на собственном небе играть?! Видно, и впрямь надо шапку из дерна преподнести вам, народишко вздорный!

Шаман заржал, будто разъяренный жеребец! Подстегивая себя колотушкой, взбрыкивая ногами, воспарил под самую матицу и закричал оттуда:

– Не растоптать тебе, демон надменный, солнцерожденную нашу судьбу, избранный род за покой во Вселенной в честную вступит с тобою борьбу!

Звезды захохотали:

– Избранный род? Земляные оглодки с вервием на подъяремных хребтах?! Смехом ты мастер почесывать глотки, гордый орел – человеческий птах!

Самая большая звезда весело выщелкнула пальцем из-под века слезу-сосульку.

– Что ж, коли бой неизбежен небесный, мы принимаем его без затей, после пусть гонят вас нижние бесы к чертовой дюжине мертвых путей!

Шаманы зашумели. Со звоном и лязгом слетели к ним в руки военные подвески – мечи, батасы и копья. Звери, еле сдерживаясь, зацарапали небо когтями.

Предводитель спросил:

– Это твое безвозвратное слово?

– Звездное воинство к бою готово! – был ответ.

…А-ах, как загрохотали бубны! Как громозвучно загремели щиты, неистово затряслись колокольца! Поднялся такой несусветный шум, словно во всех восьми сторонах подлунного мира забили множество множеств военных табыков!

Звери храбро бросились на врагов, и те не замедлили ощетиниться морозными иглами, длинными, как мечи. Свирепая рысь полоснула незащищенный бок звезды тройными рядами чудовищных когтей. Ледяная плоть взорвалась светящейся кровью. Из дырок, прорванных посохом Нивани, на нижнюю поляну плеснули капли студеного дождя. Белый в серую полосу бабр с ножами вместо клыков разодрал второй бок раненой звезды. А на макушку ей запрыгнула самка неизвестного зверя с лисьей мордой и телом медведицы! Затопала лапами, втиснутыми в копыта, завизжала заливисто…

Дики и страшны животные-двойники! В них, особых зверей волшебной силы, превращаются после шаманского Посвящения материнские души волшебников.

Зубастые прокусывали мерзлые звездные пальцы, когтистые драли их с мясом, рогатые бодали куда придется. Клювастые кромсали, круглокопытные пинали, острокопытные резали… Призраки родовых предков орудовали каменными топорами и костяными батасами. Холодная желчь изумления и злобы клокотала в горлах струхнувших звезд!

Растрепанные волосы над гордо откинутой головой предводителя вихрились конской гривой. Каждый взмах шаманского меча лишал звезду иглы, и всякий раз на Срединную падала снежная кровь. Высший человек Рыра, раскрутив над головою собственную тень, раздавал звездам ею жгучие оплеухи. Мертвый шаман Хойл ловил звездные лучи костями цепких пальцев и ломал об колено, как лучинки для растопки очага. Внук не успевал следить за вертлявым дедом. Череп покойника, радостно скалясь, так и крутился, так и посверкивал во все стороны голубыми глазками, рискуя сверзиться с шейных позвонков. Медный идол Нивани высекал из звезд огонь и дым костяными лопатками. Хозяин его неподалеку рубился посохом, как копьем.

«А когда-то говорил, что только корешки им копает», – вспомнил во сне Сандал.

Худо пришлось звездам! Но тут подоспело подкрепление – явился весь Юргэл.

…И все спуталось в густой звездной пыли: дымные тела, железные лапы, рев смерчей и звон амулетов. Задрожал-зашатался восьмигранный дом. Порушив загородки коридоров, заколотились в углы быки-валуны, едва удерживая сражающихся в небе шаманов. Не понять было, кто отчаянно вопит, кто дико кружится, поет, прыгает, пляшет, потрясая снизу доверху саму ось мироздания. Недаром тонготское слово «шаман» означает «неистовый человек»!

Сквозь хлещущий звездопад били молнии слепых лучей. Валы схватки бурлили бешеной пеной звездной и человеческой крови, белой ярости, стонов и воплей…

Народ тоже кричал в страхе. Но этого крика никто не слышал. Может, потому, что кровь застыла в жилах? Люди проклинали себя за то, что пришли сюда потешить досужее любопытство. Лучше бы им не просыпаться! Всем становилось ясно: звезды берут верх. Уже взяли…

Созвездие Арангаса накренилось, Колода встала боком, точно собралась опрокинуться… Сорвалась, полетела над Кругом Воителя. Он гудел мощно и грозно. Из Колоды высунулась чья-то голова. Древняя бабка склонилась над Орто. Высокое чело, черные провалы глазниц, сурово сжатые губы… Сандалу почудилось, что он видел ее раньше. Чем-то неуловимым небесная старуха напоминала знахарку Эмчиту. Жрец усомнился: вот уж пришло на ум спящему!

Звезды между тем вели себя странно. Смотрящий Эксэкю белым костром вспыхнул на вершине Ал-Кудук. Перья блестели, как боевые болоты. Четырехглавый орел устремил на Юргэла восемь яростных очей. Вслед за летящей Колодой тревожно пронеслась Крылатая Иллэ. Звездная пыль, крепко взбитая ее пышным хвостом, взвилась по нижним ярусам.

Беспроглядная наступила бы мгла, если б не Северная Чаша. Восемь лучей путеводной звезды осияли притихшее поле боя. Скользнули по ледяным завалам, потухшим светилам, остановились на побежденных шаманах… Их фигурки уменьшались и таяли.

Звезда быстро отвела лучи, но те, кто видел, застонали. Послышались горестные рыдания старшины луорабе. Во сне он оплакивал Рыру, любимую жену. С шеи Мертвого шамана Хойла, пожалуй, самого живого среди людей в небе, свалился череп. Печальной глазастой болванкой прокатился череп по пешему ярусу, провалился в одну из дыр и, увлекая за собой обломки льда, ухнул вниз.

«Все кончено, – обреченно подумал Сандал. – Громыхало камлание, как прибой на Ламе, да обернулось пустой пеной». Сон сном, но душа болела и страдала ничуть не меньше, чем наяву.

А битва не завершилась! Созвездия догнали Юргэла, и скрестились другие мечи… Светила начали биться друг с другом! Девять небесных ярусов заходили зыбью, как черно-пятнистое бесовское молоко в туесе. Искры посыпались снизу доверху!

С каждым ударом звездный демон отступал, разбрасывая догорающие угли. Сияние его из белого стало голубым, затем сиреневым и, наконец, багровым. Звуки отдалились – эхо, видно, остыло. Слишком уж было холодно.

Из того, что Юргэл прокричал, валясь на свое прежнее место, Сандал расслышал только «…три щелчка».

Успокоилось небо. Прежде чем звезды снова мирно осветили свои владения, Северная Чаша чуть помаячила над недвижными шаманами. Нагнулась и плеснула на них что-то белое, воздушное… Или померещилось?

Не подвела восьмилучистая! Чародеи задвигались, помогли встать друг другу. Указывая путь домой, гагары полетели перед отрядом. Две маленькие луны тонготских бубнов рассекали темень. Обессиленного Рыру вез чей-то вол. Вместо черепа Мертвого шамана из ворота его нарядной дохи свешивалась голова утомленного внука. Позади всех на ничуть не уставшем серебристом олене скакал Нивани. Медный идол на груди ньгамендри весело склабился. Уши-ладошки удлинились и, хлопая на ветру, на ходу закапывали лопатками оставленные в небе следы. Двухлезвийные батасы пробили проруби в сквозистом небесном грунте, усеянном осколками льда. Шаманы поторопились нырнуть вслед за гагарами в родной воздух Орто.

В очагах восьмигранной юрты выбились из-под золы язычки золотистого пламени. Дом радостно ворохнулся, по стенам закачались бусины отсветов и бликов. Тут и там валялись переломанные загородки коридоров и белые валуны. Привязь на некоторых порвалась.

Шаманы, вытянувшись во весь рост, лежали у очагов, будто белые куропатки… Шаманы мчались в воздухе! По мере приближения они делались все прозрачнее, а их бренные оболочки на земле обретали плоть и цвет.

Из глубины дымохода донеслись порывистые, смачные звуки. Жерло вздыбилось и расступилось, хлопотливо подставляя гортань. Потускневшие олени и кони рассеялись в дыме. Воздушные души волшебников всмотрелись из-под ладоней в свои тела. Примерились точнее, чтобы, не дайте боги, не промахнуться в зыбком туманце вихрей, в горящий очаг не пасть…

Сандал очнулся. Заиндевелый ворот дохи неприятно льнул к подбородку. Жрец страшно замерз. Закутанные в дохи люди просыпались вокруг, стуча зубами от холода. Колдуны, сидящие лицами к рядам, устало зевали, будто им-то вовсе не довелось вздремнуть. Наверное, всю ночь завораживали, опутывали народ чарами сна.

В юрте стояли, пошатываясь, едва живые шаманы. Протягивали руки огню. Лица вернувшихся с неба были мертвенно белы, волосы взялись куржаком, с одежды падали иней и снег. Бубны, облепленные блестящей ледяной коркой, лежали на шкурах, как круглые отражатели.

Ночь грез дрогнула и отдалилась. В подрумяненном на востоке небе насилу высветилось бледное, подурневшее лицо демоницы Чолбоны. Было тихо. Духи, видно, ушли отдыхать.

Внук Мертвого шамана успел приладить голову деда на место и уже шнуровал кожаный мешок для хранения бубна. Каменные глазки Хойла потемнели, запали в набрякших глазницах.

Кто-то по-детски всхлипнул. Послышался шепот говорящего духа Рыры. Не зная языка луорабе, Сандал почему-то прекрасно все понял:

– Все не можешь отойти от страха? Ничего, скоро придет солнце, и ты поспишь.

– Я и во сне буду бояться, – пискнула трусливая тень. – Я же сплю одна, а ты где-то ходишь…

Голос шаманского духа ласково утешал:

– Когда мне страшно спать одному, я думаю, что ладонь моя полна медвежьей шерсти. Я прячусь в ней. Кто увидит, где я сплю? А если и заметят, то устрашатся медвежьего рычания. Ты же не забыла, как жутко рычат белые старики, живущие возле нашего Мерзлого моря?

Шаманы обкурили себя ветками можжевельника и крест-накрест перепрыгнули через огонь: с восхода на закат, с юга на север. Камлание подошло к концу. Волшебники выполнили задуманное. Правда, не будь в звездном мире разногласий, им, может, не удалось бы задержать поцелуя Юргэла и Чолбоны, грозящего бедами Срединной земле. Но теперь демонические звезды сыграют свадьбу через три щелчка пальцами, в Месяце рождения. До того остерегутся торопить время. Достанет дней подготовиться к сражению с демонами. Даст Бог, судьба людей не перевернется…

Белые быки-валуны, тяжело переваливаясь с боку на бок, подкатились к середине юрты и начали быстро уменьшаться. Превратились в груду мелких камешков у ног предводителя шаманов и втянулись в самый проворный. Последний камешек взобрался по обуви хозяина вверх, как юркая белая мышь, и шмыгнул в его кулак.

Сандал видел этого человека на сходе, слышал его речи и ничего необыкновенного в лице шамана не находил. А тут оно, высветленное огнем, ошеломило. Жрец невольно подался назад: предводитель чародеев обернулся и прямо в него уставил прозорливые очи. Они оказались разного цвета: один – черный, другой – светло-карий.

Мудрый, чуть насмешливый, взгляд легко проник сквозь старшину одулларов, за которого Сандал спрятался. В груди кольнуло – на пустячную обиду отозвалось глупое сердце.

Жрец прислушался к себе и удивился: вовсе не обида уязвила его ядовитым жалом. Зависть, жгучая зависть к шаманской удачливости, к вожделенному и недоступному волшебству мучительно дернула шрам на щеке!..

Подняв локоть, Сандал заслонил краснеющее лицо… и опустил. Его словно обдало живительной теплотой. Медленно отдалялась, отступала остро поддевшая боль. Сочувствие, понимание и какую-то целебную силу источали всевидящие разноцветные глаза. В проницательном взоре бесследно таяли смутные печали Сандала, опадали увядшие листья тревоги.

«Ты найдешь то, что ищешь», – твердо пообещал шаман глазами, вселяя равновесие в неустойчивую душу жреца. Сжатый миг взгляда был короче мелькания мысли. А может, поблазнилось. Но, так или иначе, Сандал почувствовал облегчение. Точно долго нес на спине груз, к которому привык, и забыл о нем, а тот вдруг упал, и стало легко.

…Выслушав сбивчивый рассказ друга о звездном бое, виденном с земли, Нивани ухмыльнулся:

– Ох, и роскошный же сон приснился тебе!

– Разве ты не бился с Юргэлом своим посохом? – спросил Сандал, с подозрением оглядывая шамана, с косиц которого все еще свисали сосульки.

– Колдуны рассказывали сказку, пока вы спали. А ты и поверил, – растянул Нивани в усмешке обветренные губы.

– Тогда почему твои обереги оцарапаны, а иные даже иссечены?

– Разве? – удивленно захлопал глазами ньгамендри. – Ну, порушились немного, так в кузне починят, – и, беззаботно махнув рукой, зашагал к шаманам.