Джордж вернулся из Лондона в начале августа, но лишь в середине месяца добрался до Тренвита. Он с раздражением узнал из письма Элизабет, что она поехала к морю, и его долгое отсутствие после возвращения в Корнуолл призвано было подчеркнуть недовольство.

Но когда он наконец-то присоединился к жене, то был полон противоречивых чувств. В Лондоне он получил массу приятных впечатлений. Он встретился там со многими значительными и титулованными лицами, явно признавшими его достоинства, он виделся с принцем-регентом и леди Холланд в театре Рэнилэ, где арендовал ложу, и некоторые мужчины там до сих пор носили шпаги. Его представили членам парламента, которые сегодня вели себя с торжественностью членов верховного суда, а завтра — с легкомысленностью трактирных гуляк. Джорджу недоставало Элизабет, поскольку ее прирожденное умение вести себя правильно в этих случаях было бы бесценным.

Джордж понял, что карьера члена парламента ему нравится куда больше, чем какая-либо другая. Прежде он этого не понимал, но теперь знал точно. Но все же по возвращении домой его гордость и сдержанность не позволили удовлетворить любопытство родителей и ответить на их вопросы. Единственным человеком, которому он мог бы поведать обо всем, была Элизабет, а она находилась в десяти милях от дома, несмотря на его распоряжение.

Борясь с зародившимся в душе червячком сомнения, ненависти и ревности, он всё равно понимал, что жаждет с ней повидаться. Если подозрения лишены оснований, то он без причин разрушал собственную жизнь, а также жизнь жены и детей, и это в то время, когда дела процветают. С другой стороны, если подозрения правдивы, то что ему остается? Чужой ребенок и женщина, которую он до сих пор страстно желает.

Если и случилась измена, то это было до свадьбы, а ведь она отложила свадьбу на месяц. Означает ли это вину или невиновность? Причиной может оказаться и то, и другое, но уж точно женщина, придумавшая коварный заговор, не стала бы этого делать. Измена, если она и случилась, то до свадьбы, и если бы Джордж узнал об этом до женитьбы, то это ничего бы не изменило в его желании обладать Элизабет. Награда была слишком велика. Награда, которую он всегда хотел заполучить и никогда заполучить не надеялся, и как бы горько ему ни было, он все равно ее хотел.

Ничего не изменилось. Близость и удовлетворение от обладания притупляли чувства, когда Элизабет была рядом, но когда они расстались на несколько недель, Джордж понял, что по-прежнему ее пленник.

Две вещи делали ее неотразимой. Уравновешенная жена, воспитанная в семье с бесчисленными поколениями дворян, всегда умеющая превосходно одеваться, любезная, держащаяся с достоинством, красивая, юная, умная и непринужденная. Но с другой стороны, существовала и менее сдержанная жена, которая так многое ему позволяла. Не просто жена, а женщина, нагая, с длинными волосами, упавшими на плечи и грудь, его женщина и ничья больше. В эти мгновения он был ее единственным хозяином и господином. Джордж не был любителем плотских утех, его больше интересовали коммерция и власть. В течение несколько недель в Лондоне ему несложно было сохранять верность жене. Две дамы из общества сделали ему определенного рода предложения, и он без малейшего сожаления их проигнорировал.

Но в жене он нуждался, и нуждался именно сейчас.

И потому после холодного прощания в июне встреча была далеко не такой холодной, как бы одна сторона его натуры этого ни желала. Не обращая внимания на суетящихся слуг, Джордж поцеловал Элизабет в губы и пожал руку Джеффри Чарльзу (отметив натянутое и официальное поведение мальчика), поднял Валентина из его стульчика, поцеловал его и отметил, как он прибавил в весе. У Джорджа даже нашлось доброе слово для родителей Элизабет (которые, к несчастью, страдали от простуды), а за ужином открыли бутылку французского шампанского.

И наконец, к концу вечера, когда опустились долгие сумерки и зажгли свечи, Джордж потребовал то, что полагалось по праву мужа, и Элизабет ему не отказала. Потом они немного поговорили, и в новом, расслабленном состоянии духа он рассказал о том, что делал в Лондоне и о намерении в следующем году устроиться там и взять жену с собой.

Несколько недель дела шли прекрасно. Элизабет отчитала Джеффри Чарльза за его поведение.

— Запомни, дорогой, дядя Джордж — щедрый человек и хочет быть тебе хорошим отцом. Пусть тебе и претит то, как он поступил в прошлом году, но не забывай, что ты еще юн и иногда должен предоставлять решения старшим. Не смотри на меня так, а то я рассержусь... Конечно, это Морвенна во всем виновата, ее безответственность, если бы она не забылась, то и нужды бы так поступать не было. А если ты думаешь, что мы на тебя сердимся, то ты ошибаешься. Мы злились только на нее, ты сам видишь, что я не возражаю против твоих нынешних встреч с Дрейком Карном, хотя мне кажется, что ты проводишь с ним слишком много времени. Стой! Это пройдет. Ты всегда был моим любимым сыном, ты это знаешь, и я думаю, я верю, что и ты меня любишь. А если так, то пусть эта любовь и направляет твое поведение в этом доме. Дядя Джордж, как ты по-прежнему его называешь, твой отчим и мой муж. Если вы с ним ссоритесь, если ты ведешь себя с ним враждебно и непослушно, это не только огорчает его, это обижает меня. Это может разрушить мое счастье. Разрушить самую дорогую часть моей жизни.

И Джеффри Чарльз изменил поведение.

На третий день своего пребывания в Тренвите Джордж подошел к Элизабет с ледяным выражением лица и заявил, что Том Харри сказал ему, будто Джеффри Чарльз проводит каждую свободную минуту каникул с тем наглым щенком, который в прошлом году проник в дом и ухлестывал за Морвенной. И тогда Элизабет попыталась увещевать мужа.

— О, вреда в этом нет, — сказал он, — разве что родственные связи того болвана. Я поражен, что именно ты поощряешь его дружбу с братьями Демельзы Полдарк.

— Я не поощряю ее, Джордж. Ничего подобного. Но Джеффри Чарльз сейчас в трудном возрасте. Если на него надавить, то легко сломать, но он это запомнит и обратит против тебя, против нас, а через несколько лет его уже будет не так легко держать под контролем. А вернейший способ поощрить эту дружбу — запретить ее. Ты и сам прекрасно знаешь. Если просто оставить его в покое, не вмешиваться, скорее всего, всё само собой рассосется на следующих каникулах или около того. Не забывай, насколько Джеффри Чарльз впечатлительный мальчик, а самые сильные впечатления он нынче получает от однокашников по Харроу. Контраст их разговоров и манер с этим молодым кузнецом проявится сам собой. Если Джеффри Чарльзу некому будет противостоять, то он вскоре обнаружит, что его больше ничто не привлекает.

Джордж поиграл монетами в кармашке для часов.

— Вероятно, это мудро, Элизабет, но во мне вскипает ярость, когда я вижу, что Полдарки крутятся вокруг мальчика, будто специально бросают нам вызов, и прямо у нас под носом! Это...

— У нас под носом, Джордж? Да это в двух милях.

— Ну, значит, рядом с нашими шахтами. Я прослежу, чтобы он не смел пересекать наши границы... А две мили — это ничто. Они словно специально дразнят нас этим юнцом. Теперь я жалею, что не отправил его в тюрьму, когда имел возможность.

— Это только всё усложнило бы.

— Ты виделась с кем-то из них, с тех пор как приехала?

— Нет, — ответила Элизабет, в первый раз солгав. — Они никогда не приходят в церковь.

Джордж больше ничего не добавил и удалился в кабинет. Таким образом, Джеффри Чарльз сократил число визитов к Дрейку, но больше не обнаружил на своем пути никаких препятствий. Однако Джордж об этом деле не забыл. В нем росло убеждение, что Дрейк Карн виновен в происшествии с жабами. Больше никто не имел таких детальных сведений о передвижениях Джорджа, никто не желал выставить его идиотом. С той поры осколки всех свидетельств сложились воедино.

Однажды, когда приехал Танкард, Джордж сказал ему:

— Мастерская Пэлли, та, что принадлежит теперь юному Карну. Мы владеем прилегающей землей?

— Нет, сэр. Кажется, нет. Она принадлежит фермерам. Треветану вроде бы. И Хэнкоку. Могу узнать, если желаете.

— Узнайте. Узнайте об этом месте всё, что сможете. Проверьте, владеет ли Карн правами на землю. Проверьте колодцы и ручьи. Узнайте, кто его основные клиенты. Не считая наших шахт, поблизости только Уил-Китти и Уил-Дрим. И редкая работенка для фермеров и сквайров. Посмотрим, как мы можем ему помешать.

— Да, сэр.

— Но ничего не предпринимайте без моего прямого указания. Вы можете высказывать предложения, но решения буду принимать я.

— Да, сэр.

— Нет нужды спешить, но доложите мне к концу месяца.

II

Три или четыре раза Джордж заезжал к Бассету, и они все вместе обедали в Техиди, а Джеффри Чарльз был так мил с маленькой мисс Франсис Бассет. Потом Бассеты приехали отобедать в Тренвите. По такому случаю Джордж пригласил сэра Джона Тревонанса и его брата Анвина, Джона и Рут Тренеглосов, а также Дуайта и Кэролайн Энисов. Дуайт почти не принимал участия в разговоре за столом и пару раз отметил, что Джордж немного раздражает нового барона Данстанвилля. И дело было не просто в различных воззрениях, скорее, Джордж принял точку зрения Бассета и довел эти принципы до крайности, куда сильнее, чем сам Бассет. Зная Джорджа как человека, которого прежде всего волнуют собственные интересы, Дуайт решил, что заметил фальшивые нотки, и гадал, заметил ли их Бассет.

На следующий день Уорлегганы обедали у Тренеглосов, а значит, им пришлось объехать вокруг владений Полдарков, о которых предпочитали не упоминать. С ними отправился Танкард, поскольку Джордж хотел взглянуть на Уил-Лежер, ту шахту, что он недавно закрыл, и решить, как с ней поступить дальше. Он получил полный отчет, но как любой хороший коммерсант, предпочитал увидеть всё собственными глазами.

На пригорке рядом с ныне пустующей сторожкой, где когда-то обитал Дуайт, Джордж остановил лошадь и всмотрелся в Уил-Грейс и Нампару, лежащие на краю узкой долины, почти у самого моря. Он изучал их несколько минут.

На Уил-Грейс кипела работа. Почти настало время пересменка, подъемник получил новую порцию угля, и из трубы поднимался дым. Насос поднимался и опускался, стучали дробилки, женщины в чепцах работали на промывке, нагруженный караван мулов готов был тронуться в путь, чтобы отвезти руду в Сол.

— Как я вижу, пристройку закончили, — отметил Джордж.

Элизабет подъехала ближе.

— Что-что?

— Пристройку к дому. Ты же знала, разумеется.

— Нет, до этой минуты не знала... Как по мне — никаких перемен. А, ты про то крыло.

— Они добавили один этаж и перестроили библиотеку. Бассет рассказал мне вчера вечером, что они наняли штукатура из Бата.

— Он там был?

— Бассет? Вряд ли. Не думаю, что его приглашали.

Поднялся ветер, и Элизабет придержала рукой зеленую треугольную шляпку.

— Я редко туда заезжала, даже когда была замужем за Фрэнсисом. А после его смерти Росс обычно приходил ко мне раз в неделю, так что не было нужды туда ездить.

— Это когда он обманом лишил Джеффри Чарльза прав на процветающую шахту.

Элизабет дернула плечами.

— Он считал шахту банкротом и выкупил долю, считая, что тем самым помогает нам. Олово нашли только полгода спустя.

Джордж улыбнулся.

— Наконец-то я вынудил тебя броситься на его защиту.

Элизабет огляделась, но Джеффри Чарльз уже уехал вперед вместе с грумом. Она не улыбалась.

— Твоя подозрительность не делает тебе чести, Джордж. Как в этом случае, так и во всех прочих.

— Каких прочих?

— В любых, которые приходят тебе в голову. Ты известный человек, член парламента, судья, а также мой муж и отец Валентина... Мне кажется, что ты слишком значительный человек, чтобы так мелочиться.

Ветер дунул им в лицо, и лошади забеспокоились. На шахте зазвонил колокол, из-за ветра звук казался далеким.

Элизабет намеренно провоцировала мужа, предоставив ему решать, добавить ли что-то еще, но момент она выбрала удачно. Никто не станет бросать отвратительные обвинения вслед женщине, едущей верхом по продуваемой ветром вересковой пустоши, когда её сын и грум ждут всего в двадцати ярдах впереди.

И всё же это был вызов. Сейчас она говорила более жёстко, чем когда-либо раньше. Джорджа встревожила её осведомлённость о его настроении, а возможно, и о его причине. Его обеспокоила готовность жены к бою. Это означало, что ему следует быть внимательнее и не выдавать себя, иначе это действительно закончится сражением.

— Что за здание там, между деревьями, на подъёме к дому Чоука? — спросил он.

— Кажется, это новая часовня.

— На земле Полдарка?

— Думаю, да. Её вроде бы построили из камней старой шахты.

— Похоже на хлев.

— Всё это сделали методисты в свободное время.

— И конечно, это была идея братьев Карн.

— Без сомнения. Мне жаль, что мы выселили их из молельного дома у Тренвита. Досадно, что нас теперь не любят из-за такой мелочи.

— Незачем нам перед ними заискивать.

— Я никогда ни перед кем не заискиваю. Но нам жить среди этих людей.

— Уже недолго, — сказал Джордж.

— Что ж, — ответила Элизабет, — я очень этому рада. С нетерпением жду переезда в Лондон.

Джордж взглянул на неё.

— Прошлой ночью Тревонанс спросил о моей должности в суде. В этом году я только один раз участвовал в заседании. Но я не намерен совсем оставлять эту местность. В конце концов, это наследство Джеффри Чарльза.

Элизабет кивнула, но промолчала.

— Когда я в последний раз встретил Росса, — продолжил Джордж, — он спрашивал, не подумываю ли я продать Тренвит.

— Он тебя спрашивал? — Элизабет покраснела от изумления.

— Возможно, сейчас, когда на шахте дела идут хорошо, ему кажется, что у него достаточно денег, чтобы выкупить Тренвит.

— Это невозможно! Как ты и говорил, он принадлежит Джеффри Чарльзу.

— Что ж, — Джордж посмотрел вниз, на Нампару, и сильнее натянул вожжи. — Я могу понять его честолюбивые планы. Но что бы он здесь ни сделал, он ничего не достигнет. С таким же успехом он может пытаться сотворить оглоблю из свиного хвоста.

III

С тех пор как Дрейк оставил Эмму Трегирлс в компании Сэма, Дрейк больше не видел девушку. Сам он редко удалялся от своей наковальни. Это была его работа, и она его завораживала, он был рожден для этого, умел делать это лучше всего на свете, а в благодарность Россу и Демельзе обязан был преуспеть. Несмотря на печальное настроение, Дрейк иногда оглядывал свои владения и радовался им. Час за часом он старался сделать их лучше, а каждый час, проведенный в другом месте, был потерян понапрасну, потому что кроме работы его ничто не интересовало.

А если ему нужна была компания, он мог пообщаться с клиентами. Фермер приводил подковать лошадь и сплетничал, пока Дрейк работал, или плугу требовалась новая рукоятка, или нужна была железная крестовина для стены коттеджа, или шахтер приносил лопату для починки. Высокий и бледный юноша понравился Кэролайн Энис, и она взяла в привычку присылать ему заказы. Иногда она заезжала лично и расхаживала по двору, похлопывая по юбке хлыстом.

Но только не Эмма Трегирлс. И вдруг как-то в среду в начале октября, в свой выходной, она явилась с крюком, на котором вешали над огнем чайник. Он погнулся и нуждался в починке, но Дрейк считал, что с такой задачей вполне справился бы и слуга в Фернморе.

— Обождешь? — спросил он.

— Ага, — ответила она, села на перевернутый ящик и стала наблюдать за Дрейком.

Пока он нагревал крюк, оба молчали. Эмма была, как обычно, в алом плаще, шарфе, голубом платье и крепких ботинках — своем лучшем наряде, она сидела, закинув ногу (на удивление стройную) на ногу и слегка ею покачивая. Дрейк решил, что лицо у нее приятное. Смелость придавала ей свежести, она была открытой и то ли не знала, то ли не хотела замечать никаких запретов. Мужчин всегда привлекают девушки, не притворяющиеся застенчивыми и не ханжи. Но в конце концов они соглашаются с вердиктом других женщин и общества и начинают таких девушек презирать.

— У тебя тут мило, — сказала Эмма.

— Да, теперь стало лучше.

— Всё прибрано и аккуратно. Ты ведь сам прибирался, да?

— Да.

— А брат, что, никогда не приходит на помощь?

— Время от времени. Но у него своя жизнь.

— И вечные молитвы. А ты сам часто молишься, Дрейк?

— Да. Иногда.

— Но не слишком часто, да? Не как твой братец, он и рта не раскроет, чтобы Бога не помянуть.

— Может, и так. Мы все созданы разными.

— Да, — согласилась Эмма, и разговор затух.

Крюк раскалился докрасна, Дрейк вытащил его из огня, положил на наковальню и стал придавать ему форму. Эмма смотрела на его длинные жилистые руки с закатанными выше локтя рукавами, на напряженное лицо.

— Дрейк, — позвала она.

Он поднял взгляд.

— Дрейк, ты когда-нибудь смеешься? Радуешься? Ты вообще когда-нибудь смеялся?

Он задумался.

— Раньше — да, я часто смеялся.

— Когда еще не стал методистом?

— Нет, позже.

— А Сэм? Он когда-нибудь смеется?

— Да, иногда. От радости.

— Но просто так, когда весело, как все молодые люди?

— Не особо. Сэм серьезно относится к жизни. Хотя раньше он был не таким.

— Правда? Когда?

Дрейк осмотрел крюк, поворачивая туда-сюда, и стукнул по нему еще несколько раз. Потом он окунул его в ведро с водой. Пар с шипением поднялся в небо.

— Готово, хозяйка. Вот.

Эмма молчала, и Дрейк на мгновение задумался, стоит ли рассказать ей про Сэма что-нибудь еще. Он встретился с ней взглядом.

— Когда отец стал методистом, мы тоже вместе с ним. Я был совсем мальцом, но Сэму было четырнадцать. Он никогда с нами не ходил. Вечно отсутствовал, когда пора было идти в часовню. Уж сколько они ссорились! Но когда отец обратился, то вместо ремня перешел к уговорам. Лет до двадцати Сэм был паршивой овцой. Ну не совсем паршивой, конечно. Легкомысленным, так сказать. Вечно веселился. Постоянно устраивал какие-нибудь проделки. То эля перепьет, то хлебнет рома. Дрался. Делал ставки на бегах. Он был лучшим борцом в семье после отца. На всех ярмарках выступал. Сонни Карн, так его тогда звали.

— Почему Сонни?

— От Самсона, наверное.

Шипение прекратилось.

— И что же его так подкосило? — спросила Эмма.

Дрейк засмеялся.

— Сэм бы так не сказал. Он бы сказал, что это его спасло.

— Так что?

— Ему нравилась одна девушка, и не просто нравилась, а ее брат был его другом, и оба умерли от тифа. Они обратились к Богу за месяц до смерти, а он — сразу после. Он сказал, что увидел радость на их лицах вместо боли. Несколько недель после этого он страшно страдал и боролся с сатаной, пока не изгнал зло и не превратился в дитя Господа.

— Теперь ты прямо как он говоришь.

— А не должен?

Она встала и подошла к ведру с водой, взяла из рук Дрейка клещи и крюк и отложила их на скамью.

— Отличная работа. Сколько я тебе должна?

Они стояли совсем рядом. Дрейк давно уже не приближался так к женщине.

— Почему ты спросила о Сэме?

— Он меня беспокоит.

— Что? Почему?

— Он в меня влюблен, Дрейк.

— А ты?

— Ох, — пожала плечами она. — Это не имеет значения. Я ему отказала.

— Он хотел на тебе жениться?

— Да. Смешно, правда? Он и я. Коса и камень. Он думает, что сможет меня изменить. А я бы отравила его праведную жизнь. Честно, так оно и было бы. Ты можешь представить меня среди методистов? Курам на смех, правда ведь?

Дрейк отвернулся. Она говорила с легкостью, в ее глазах не было и намека на озабоченность.

— Почему ты сюда пришла, Эмма?

— Починить крюк, зачем же еще.

— Ну...

— Но я просто решила упомянуть Сэма.

Дрейк пощупал крюк. Он уже остыл.

— С тебя два пенса.

Эмма дала ему два пенса.

— Он сделал тебе предложение, а ты ему отказала. Разве на этом всё не кончилось?

Она взяла крюк и стукнула им по скамье.

— Да.

— Так ты опять его погнешь и снова вернешься сюда.

— Я пришла сюда, потому что мне не с кем больше поговорить, и ты мне нравишься. В тот день, когда я зашла с рычагом, это было из любопытства, и я к своей досаде столкнулась здесь с Проповедником Сэмом. А ты мне по-прежнему нравишься... Но Сэм — твоя плоть и кровь. Он и мне не чужой, да уж, скажу я тебе, но ничего в этом хорошего нет!

— Ты его любишь, Эмма?

Она нетерпеливо дернула плечами.

— Люблю? Я не знаю, что такое любовь. Но я уже не могу быть такой свободной, как привыкла! Могу выпить пару-тройку пинт, смеяться и веселиться, никто не заметит разницы. Люди называют меня шлюхой. А кто такая шлюха? Женщина, продающая свое тело. Я никогда никому не продавалась! Я не такая распущенная, как говорят... И ни о чем сделанном не жалею. Но с тех пор как я встретила Сэма, когда мы поговорили, я больше не нахожу в этом удовольствия! Лучше бы я никогда его не встречала!

После паузы Дрейк ответил:

— Так ты осознала свои грехи, Эмма?

Крюк снова со звоном грохнулся о скамью.

— Нет! К черту твои мерзкие проповеди! Никаких грехов я за собой не чувствую. Грех? Грех — это когда вредишь другим людям, а не наслаждаешься жизнью! Иногда я думаю, что Сэм — на редкость дрянной человек. Ты что думаешь, я для счастья родилась? Росла в бедности, а потом меня сбыли с рук, чтобы горбатилась до самой смерти, ни на секунду не была себе хозяйкой, полуголодная, без надежды на что-то лучшее, а вокруг только мужчины-надоеды тянут лапы. Теперь я живу у Чоуков, это лучше, чем где-то еще. У меня есть время для себя, по полдня каждые две недели. И я хочу быть счастливой, наслаждаться тем, что имею, пить ром, флиртовать с мужчинами, делать ставки на ярмарке в Соле. У меня есть своя постель и достаточно пищи. Почему это грех? Какие грехи я совершила, разве что сделала несколько человек счастливее? Иди ты к черту вместе со своим проклятым братцем! Провалитесь вы пропадом!

Она действительно разозлилась. Эмма дрожала всем телом и размахивала крюком, словно хотела зарезать Дрейка.

— Эмма, — сказал он, — я не могу отвечать за Сэма. Но по правде говоря, когда приходишь к Богу, как пришел он, то поначалу ощущаешь свои грехи, а потом — прощение, освобождение и радость от спасения. В конце концов ты почувствуешь такую радость, как никогда прежде. Вот что он проповедует. Вот почему пытается заставить людей понять! Он хочет, чтобы ты была счастлива, но как полагается, счастливее, чем была когда-либо в прошлом!

Эмма положила крюк.

— Ну, со мной это не пройдет, вот что я тебе скажу. Да ты только глянь на них, на методистов, как они бродят вокруг, рты перекошены, брови нахмурены, боятся с гусем поиграть, потому что это сатана в обличье гуся. Это они-то счастливы? Да они прокляты, как ты этого не видишь!

Дрейк вздохнул.

— Нужно делать то, что мы считаем правильным, сестра. Я и сам хлебнул горя, ты наверняка слышала. Не мое дело — давать тебе советы. Но мне жаль, что ты разочаровалась в Сэме. Жаль и тебя, и его. Но если тебя не трогают его обещания, ты вряд ли сможешь с ним поладить.

Эмма плотнее завязала шарф.

— А мне жаль, что с вами обоими это случилось. Вы будто упали в шахту с водой и утонули.

Она ушла, и Дрейк уставился ей вслед. Он не вошел в мастерскую, пока не потерял из виду ее фигурку далеко на холме.