Оззи Уитворт получил письмо от доктора Эниса. В письме говорилось, что из-за собственного недомогания доктор вынужден ограничить практику ближайшим к дому районом, и потому, если не произойдёт внезапного ухудшения состояния миссис Уитворт, не сможет в дальнейшем её посещать. Доктор сообщал мистеру Уитворту, что по его мнению, миссис Уитворт теперь вполне поправилась после болезни, последовавшей за беременностью. Для дальнейшего укрепления здоровья ей предписывались прежняя диета, тихая и спокойная жизнь, а также исключение всякого рода потрясений для нервной системы. При соблюдении этих предписаний, считал доктор, в дальнейшем за здоровье миссис Уитворт можно не опасаться. Со всевозможным уважением, доктор остается покорным слугой... и так далее.

Прочитав письмо, Оззи фыркнул и бросил его на чайный столик, чтобы его смогла прочесть и Морвенна.

— Как видишь, мы утомили его светлость, придётся нам теперь вернуться к доктору Бенне.

— Ох, дорогой, — воскликнула Морвенна, дочитывая письмо. — Какая жалость! Он был так любезен, как добрый друг. С ним можно было поговорить по душам.

— Что ты, очевидно, и делала, милочка. Больше, чем многие женщины сочли бы приличным рассказывать постороннему мужчине. Я имею в виду, любому, кроме мужа.

— Он был моим доктором, Оззи. И я даже не думала обсуждать с ним ничего, что не относилось бы к моей болезни.

— Об этом можно поспорить. Что ж, теперь ты снова в порядке, поправилась, пополнела, и я не сомневаюсь, что скоро сможешь снова приступить к исполнению обязанностей жены викария в нашем приходе.

— Я уже пытаюсь. Я весь день занималась делами. Уверена, мне ни к чему перечислять их тебе, ведь ты сам говорил о них сегодня утром. Для меня это был счастливый день, мне удалось сделать так много, и хотя сейчас я устала, это приятная усталость, совсем не то, что прежнее утомление. Я очень надеюсь, что и завтрашний день будет таким же.

Оззи хмыкнул.

— Сегодня вечером я играю в вист у Кархаррака, так что вернусь поздно. Скажи Альфреду, чтобы не ложился спать и дождался меня. — Он вынул часы из кармана модного жилета и взглянул на них. — Эта девчонка задерживается. Что она там делает так долго?

Морвенна сняла очки.

— Ровелла? Она ушла всего час назад, а сейчас разгар дня. Вряд ли с ней что-то случится.

— Я имею в виду не физический ущерб, а моральный, — ответил Оззи. — Мне известно, что она отправилась в библиотеку за книгами. Вы обе проводите над книгами полдня. Слишком долгое чтение развращает, особенно подобное чтение. Оно ведёт к мечтательности, к бессмысленным грёзам. Теряется связь с подлинной, благочестивой жизнью. Ты же знаешь, Морвенна, я никогда не поучал тебя. Быть методистом или ханжой — не для меня. Все в этом мире должны трудиться не покладая рук. Но мы не можем стараться изо всех сил, если живём чужой жизнью при помощи книг. Это расслабляет, это вредно для вас обеих. — Он допил свой чай и встал. — Я побуду час в кабинете.

— Мне хотелось как-нибудь обсудить с тобой, — сказала Морвенна, — обучение Сары и Энн. Пока я болела, Ровелла была очень загружена и не могла уделять им так много времени, как хотелось бы. Не думаю, что им это повредило, но Сара чересчур бойкая. Помощь Ровеллы так нужна мне и ребёнку, что я была бы рада, если бы она занималась только этим.

— В другой раз, — нетерпеливо сказал он, — обсудим это как-нибудь в другой раз.

Когда он вышел, Морвенна устало подумала о том, что имя её сестры как-то особенно действует на Оззи. Иногда он, казалось, относился к ней с открытой враждебностью, называя её «эта девчонка», и Морвенна опасалась, что он решит, будто сестра не выполняет своих обязанностей, и отошлёт её домой. Иногда он выглядел шутливым и дружелюбным, а в тех редких случаях, когда обращался к ней — достаточно вежливым. Но они никогда не общались спокойно, как подобает зятю и юной невестке. Морвенна снова надела очки и перечитала письмо Дуайта. Его отказ стал для неё большой потерей, она теряла доброго друга, а их, что ни говори, совсем немного.

Она побрела в сад, потом спустилась к реке, на своё любимое место, но вода спала, от грязи пахло гнилью и сыростью, а Леды и трёх её друзей не было. Морвенна бросила крошки хлеба и печенья на берег, откуда лебеди смогут их подобрать, когда вернутся, если водяные курочки и другие птицы не сделают этого раньше. В этом месте ей когда-то хотелось утопиться, задохнуться в грязи, чтобы избежать супружеской жизни. Она ещё не отказалась от этих мыслей, но недавно полученное письмо от Джеффри Чарльза, пусть и не дало надежду, но всё же придало ей новые силы.

Что касается Ровеллы, Морвенна ценила и её общество, и помощь, но ежедневно общаясь в доме, они почти не говорили по душам, как сёстры. Морвенна знала, что если бы на ее месте была Гарланда, они бы постоянно тепло и непринуждённо шептались, поддерживая друг друга каждый день. Что бы ни происходило, Ровелла всегда была сама по себе, разговаривала сухо и прохладно и смотрела на всё критически. Она охотно помогала, но общение с ней никогда не было душевным. Возможно, в её характере чего-то недоставало.

Оззи Уитворт, который сидел в своём кабинете, сочиняя очередное письмо Конану Годольфину о всё ещё вакантном приходе Сола и Грамблера, мог бы дать своей жене любопытные дополнительные пояснения о характере Ровеллы Чайновет. Более того, в этот момент он был совершенно не способен сконцентрироваться на письме, он ждал, он хотел услышать шаги Ровеллы. Её шаги.

Всё это его очень беспокоило. Он не слишком усердно молился — разумеется, кроме публичных молитв, которые предписывались саном. В душе он молился немного, но относительно сестры своей супруги он несколько раз просил у Господа помощи и указаний. Но ничего не получил.

Временами он думал о том, что с ним далеко не всё в порядке, как, например, сейчас, когда он чувствовал присутствие этой девушки, прислушиваясь к её шагам. Это происходило довольно часто, и ни одна женщина прежде не вызывала в нём таких чувств, даже жена, которую он так хотел перед свадьбой. Когда Ровелла была дома, он как будто слышал её дыхание. Возможно, поскольку он знал, что происходит, когда она так дышит, он и не мог выбросить этого из головы. Временами случались очень неловкие моменты, когда её образ проплывал перед глазами, заставляя его запинаться, сбивая с толку.

Она бродила по дому в узких и длинных, плохо сшитых платьях, и Оззи представлял контуры ее тела под этой плохо скрывающей их материей. И конечно же, ее ступни в своих руках, чудесно прохладные и тонкие, такую нежную кожу, хрупкие косточки, обворожительно хрупкие. В доме Ровелла вела себя безупречно. Ни единым движением лукавых, глубоко посаженных глаз не выдавала на публике то, что случилось между ними предыдущей ночью.

Иногда Оззи задумывался, а не ведьма ли она, посланная в этот мир специально, чтобы вселять в него зло, пусть она еще и ребенок. Потому что она знала о соблазнении мужчин больше, чем его первая или вторая жена могли бы вообразить. Казалось, она знала даже больше женщин легкого поведения в Оксфорде или тех, что промышляют на набережной их городка. Конечно, она была куда свежее и на редкость соблазнительной. Ее поведение в постели, когда Оззи неловко пытался ее раздеть, было вызывающим. Она плевалась, изгибала тело как кошка, предлагала свои изумительные груди, а потом отказывала, кусалась, ухмылялась и хмурилась, а когда наконец он набрасывался на нее, вся предыдущая игра становилась частью процесса, и Оззи чувствовал то, чего никогда не ощущал прежде.

Это было восхитительно и кошмарно, и обычно он ненавидел Ровеллу. Больше всего его возмущало, как низко он пал. Он опустился на уровень пятнадцатилетнего мальчишки, умоляющего, спорящего, обманутого. А потом, в самый чувствительный момент, она вдруг называла его викарием, словно издевалась, бросала вызов, подвергала сомнению его достоинство.

Но иногда Оззи казалось, что он ее любит. Несмотря на заурядную внешность, Ровелла обладала потрясающим обаянием, и иногда, после бурной страсти она поглаживала его брови, будто пытаясь восстановить его самооценку. Ни одна женщина не поглаживала Оззи по бровям, и ему это нравилось. Разумеется, прежде он всегда относился к женщинам, как к существам, созданным лишь для того, чтобы доставлять удовольствие. Он никогда раньше не видел, чтобы женщина сама получала от этого удовольствие, и потому подозревал, что под маской котенка прячется тигрица. В этом было что-то противоестественное. И в приступах морального раскаяния Оззи понимал, что она — само воплощение зла. В Библии, по которой он читал проповеди каждую неделю, достаточно примеров подобных женщин. Там еще больше примеров зла в мужчинах, но об этом он старался не думать.

Он также осознавал, пусть даже не осознавала этого Ровелла, какая ловушка его поджидает, если он не разорвет эту связь. Отношения начались частично по причине отсутствия нормальных отношений с женой. Если у него осталось хоть какое-то здравомыслие, необходимо придумать предлог и отослать Ровеллу домой. Теперь, когда Морвенна поправилась, он всё больше рисковал, что всё раскроется, и не говоря уже о прочих последствиях, ему была отвратительна мысль, что жена обретет моральный предлог для того, чтобы ему отказывать. Даже если этого не случится, всегда остается риск, что об этом пронюхает прислуга и по приходу разлетятся слухи. Пока место в Соле под вопросом, лучше избежать подобного. Но вопреки всем разумным и осмотрительным доводам, кое-что перевешивало всё остальное: Ровелла. Таких, как она, больше не найти. Таких никогда прежде не было и больше не будет.

Итак, Ровеллу следовало бы отослать домой на следующей неделе. Или неделю спустя. Ей всего только пятнадцать, совсем еще дитя. Пусть она и дочь декана, но похоже, она не испытывала ни малейшего беспокойства по поводу прелюбодеяния, даже по поводу того, что она согрешила с мужем собственной сестры. Долг Оззи — поговорить с ней о грехе. Его долг — показать ей неправедность ее поведения, не говоря уже о собственном. Им нужно поговорить. Трезво и как полагается, а не предаваясь безумной страсти, и тогда она согласится уехать...

Оззи услышал в коридоре шаги, которые так жаждал услышать. Ровелла вернулась домой. Она читает слишком много книг. Возможно, из этих книг и научилась разврату. По вечерам ей следует играть в вист или в крикет, вместо того чтобы склоняться над книгой. Когда-нибудь Оззи ее научит. Нет, это рискованно. Ничто не должно намекать, что он уделяет ей особое внимание. Если они будут осторожны, очень осторожны, то ее еще нескоро придется отправлять домой.

II

Джуд Пэйнтер был человеком, чья обида на жизнь стала притчей во языцех. Начинал он как шахтер, потом подружился с отцом Росса и переехал в Нампару вместе со своей так называемой женой Пруди. Он был неотъемлемой частью той эпохи, когда Джошуа Полдарк вел разгульную жизнь. Другим компаньоном Джошуа был Толли Трегирлс, но Толли всегда отличался большим безрассудством. Даже в те времена Джуд не любил приключения на свою голову и сомневался в их удачном исходе, уверенный, что весь мир ополчился против него.

Когда Росс вернулся из Америки после смерти отца, он оставил Пэйнтеров в доме, но затем посчитал их ненадежными и выкинул. Они поселились в убогой хибаре в северном конце деревни Грамблер. Джуд довольно долго работал на мистера Тренкрома и его «торговлю», но слишком часто напивался и болтал, а более осторожным его коллегам это не нравилось, они помнили ту ночь в феврале 93-го года, когда таможенников предупредили о выгрузке и нескольких их товарищей приговорили к высылке или к тюремному заключению.

И потому в один прекрасный день мистер Тренкром, тяжело дыша, как мопс Кэролайн, заехал в коттедж Пэйнтеров и рассчитал своего работника. Вскоре после этого по счастливой случайности погиб могильщик церкви Сола, и Джуд занял его место.

Эта работа подходила его характеру и возрасту. Теперь, в шестьдесят с гаком, работа была тем, от чего он всячески пытался увильнуть, но не возражал немного потрудиться, если в охотку. Он обычно просил уведомлять о необходимости выкопать могилу за пару дней, к тому же работа на воздухе всегда ему нравилась. Он мог отбросить пару лопат земли и перекурить, а кроме того, это занятие помимо нескольких пенсов давало предлог улизнуть от Пруди.

Ему нравились похороны. Тоска собственной жизни казалась менее горькой, когда он наблюдал печаль других людей. Ему нравилось смотреть и отпускать замечания по поводу горя двух вдовушек, которые терпеть не могли мужей. Он с готовностью обсуждал в пивнушке Салли Треготнан добротность гроба или отсутствие оной, болтал даже дома, пока Пруди не велела ему заткнуться. Могилы бедняков и отсутствие гробов были другой интересной для него темой.

И хотя большая часть клиентуры была детьми и людьми молодыми, которых унесла та или иная эпидемия, особое удовольствие Джуд находил в похоронах сверстников. Каждую могилу он созерцал с облегчением и облизывал губы при мысли, что пережил очередного покойника. В подпитии по вечерам он с радостью рассказывал любому, кто готов слушать, сокращенную биографию усопшего, подчеркивая его неудачи и ошибки. Учитывая, что прожил он в деревне всю жизнь и теперь был одним из старейших ее обитателей, Джуд знал всех и каждого, а алкоголь, как водится, разжигал костер воспоминаний, так что прошлое вскипало, как молоко, и становилось куда богаче подлинной жизни.

В зависимости от настроения слушателей, иногда им нравились эти рассказы, а иногда нет. Временами они считали эти истории отличным развлечением и позволяли Джуду болтать, иногда раздражались при одном звуке его голоса и шикали на него. Как бы ни возмущался таким поведением Джуд, это подтверждало его уверенность в несправедливости всего сущего.

Как-то в сентябре он шел на кладбище в особо пессимистичном и раздраженном состоянии духа, поскольку накануне вечером Эд Бартл выкинул его из пивнушки. Скончалась старая тетушка Мэри Роджерс, владелица крохотной лавки в Соле, и Джуду предстояло заняться ее погребением. За ромом он выплеснул недовольство пастором Оджерсом и его речью у могилы: «Наша сестра ныне покоится с миром и готова к жизни в добродетели».

— Добродетели? Чего-чего? Эта старая швабра со своей грязной лавчонкой? Да от нее и полпенни не в жисть не дождаться, в долг ни на полпенни не отпустила бы! Ни полпенни, ни четвертушки! Стоило открыть дверь и войти в лавку, так она тут как тут, выплывает из подсобки и только и думает, как тебя обдурить. — Джуд отхлебнул рома. — Добродетель, ага! Добродетель! Обхохочешься. Прям до слез. Да тетушка Мэри спелась с Уолласом Бартлом, когда ей было пятьдесят восемь, а ему двадцать один, все знают, чем они занимались в той подсобке...

Джуду не позволили допить ром, поскольку он упустил из вида, что Эд и Уоллас Бартлы — кузены, и Эд может возражать против подобных высказываний. Джуд явился домой раньше и трезвее обычного за многие месяцы.

И потому на следующий день он тщательнее обычного искал причины для жалоб на несправедливость мира. Он немного полаялся с Пруди, но это не дало ему утешения, и Джуд отправился на работу. Чтобы опустить тетушку Мэри Роджерс на достойный уровень, предстояло насыпать над ней два фута земли.

Стоял погожий денек, солнечный, с обрывками облаков высоко в небе, и добравшись до кладбища, Джуд прислонился спиной к могильному камню с надписью «Пенли. Отец и мать решили покоиться вместе, и потому лежат здесь, а я упокоюсь рядом». Эта надпись всегда приходилась ему по вкусу, да и камень был удобный, с легким наклоном, как раз под спину. Джуд раскурил трубку, а потом вздремнул, но около полудня пробудился, взялся за лопату и закончил с тетушкой Мэри. И тогда он заметил крадущуюся псину.

Джуд всегда ненавидел собак. Ненавидел их лай, походку, виляющие хвосты и свисающие языки, их горячее дыхание и мерзкую привычку нюхать под хвостом у других собак. В глубине души, очень глубоко, Джуд был пуританином. Он без труда об этом забывал, когда дело касалось его собственных привычек, но это проявлялось в его предубеждениях. Он считал собак негодными созданиями. Вечно что-то лижут, вынюхивают, роют, просто непотребство на четырех лапах.

А из всех собак больше всего он ненавидел двух бродяжек, оскверняющих святое место. Они были бездомными, бегали сами по себе, гнусные надоеды, вечно рыскали вокруг и что-то вынюхивали, подвывали и дрались, тявкали на него издалека и «унавозили», как он это называл, всё кладбище.

Сегодня Джуд увидел одного из двух псов — большую дворнягу неопределенно-бурого цвета и с явной примесью колли. Псина копошилась в мягкой земле у могилы Джеймса и Дейзи Эллери и их шестерых детей. Ко всему прочему, собака решила зарыть кость.

Джуду это показалось особенно гнусным оскорблением, он знал обо всех костях, уже закопанных в этом месте, и не желал никаких добавок. А потом он отметил: мало того, что псина повернулась спиной, так и могильные камни в том углу образовали нечто вроде тупика, откуда некуда деться, если Джуд сумеет застать собаку врасплох. Джуд считал, что всех собак следует повесить, а уж этих двух и подавно, стоит только их схватить, но в поимке и заключалась трудность. Он взял лопату с длинной ручкой — «ленивку», как он ее называл, и стал подкрадываться ближе.

Трава между могилами была высокой и мягкой, и ветер дул в противоположную от него сторону. К своему собственному удивлению, Джуду удалось подобраться на нужное для удара расстояние. Он занес лопату над головой, но тут псина его услышала. Джуд вложил в удар все горести недели, но собака отпрыгнула и с визгом убежала, поскольку лопата попала ей по ребрам и хвосту. Инструмент ударился о камень и выскочил из рук Джуда, тот потерял равновесие и упал.

Падая, он заметил над могилой ту суку, а с ней и вторую псину — они скалились на него, а потом перепрыгнули через Джуда и убежали. Джуд почувствовал царапанье лап по спине и легкий укус в зад, а потом он сел, стряхивая землю с лысой головы и матерясь во все горло.

Маленький Найджел, последний из семейства Эллери, пораженно застыл, увидев выбегающего из церковного двора разъяренного мистера Пэйнтера, держащегося за седалище и повторяющего:

— Меня укусили! Укусило гнусное отродье безумной дворняги!

Джуд припустил к дому, находящемуся совсем рядом, и маленький Найджел последовал за ним, повторяя слова Джуда высоким дискантом, так что когда они добрались до последней хибары, их сопровождало уже с десяток человек.

Когда прибыла кавалькада, Пруди заваривала чай для кузины Тины из Марасанвоса. Пруди делала чай, когда только могла себе позволить, подаренный Демельзой большой чайник опустошался лишь раз в неделю, туда просто время от времени добавлялся кипяток и новая щепотка заварки.

— Меня укусили! — завопил Джуд с порога. — Укусил бешеный пес. Это неправильно. Неподобающе! Точно бешеный, язык прям вываливается. А сама псина размером с теленка. Сбила меня на землю и растерзала, пришлось отбиваться голыми руками!

— Мать твою за ногу! — Пруди вскочила с чайником в руке, поставила его, подозрительно взглянула на Джуда, опасаясь, что он выживет и будет и дальше доставлять неприятности, но зная его способность раздувать из мухи слона. — О чем это ты, что за бешеный пес? Куда он тебя укусил? Не вижу никаких укусов. — Она посмотрела через плечо Джуда на группу поддержки. — Что за бешеный пес? Вы видели бешеного пса?

Все заговорили разом, объясняя, что не видели, и повторяя слова Джуда. Тот прикрикнул на них, обнажив в ухмылке два оставшихся зуба.

— Вот тута меня цапнули. Может, еще где, кто его знает. Пошлите за дохтуром! Меня укусил бешеный пес! Это небезопасно!

— Эй вы, а ну пошли отсюда вон. А я гляну, в чем дело. Вон, вон! И ты тоже, Тина.

— Ы-ы-ы, — ответила Тина.

— Пошлите за дохтуром! — вопил Джуд, хватаясь за зад.

— А ты погодь. Хватит дрожать. Где там тебя цапнули? За задницу что ли? Так спускай штаны и дай поглядеть. Нагнись-ка. Вон над тем стулом.

Джуд с ворчанием сделал, что велено. Обозревая выставленную напоказ обширную область, Пруди нахмурилась.

— Тута что ли? — ткнула она.

— Ага! Цапнут бешеные псы, и хрясь! И ты уже копыта отбросил. Бешеные псы...

След от укуса был маленьким красноватым пятнышком, не больше дюйма в длину, кожа даже не прокушена.

— Да чтоб тебя, это ж ерунда, старый олух! А развопился, как сосунок...

— Это был бешеный пес, точно говорю! Пошли за дохтуром!

Джуд напирал, но Пруди раздраженно отвесила ему подзатыльник, заставив снова нагнуться.

— Погоди, я с этим сама разберусь! — сказала она.

Чтобы вскипятить чайник, в очаг подбросили немного хвороста. Чайник вскипел, но хворост всё еще теплился. Пруди наклонилась к очагу и достала палочку с тлеющим концом. Она громко сдула пламя и ткнула угольком в зад Джуда.

III

На следующий день Демельза отправилась в церковь Сола. Она пошла туда с Джереми и Гарриком, но Гаррик в последнее время не отваживался удаляться от дома дальше соснового бора у шахты Уил-Мейден и нового молельного дома. Он знал пределы своих сил, и после короткого отдыха на вершине холма, положив голову на лапы, быстро взбодрился и поскакал вниз, к дому. Демельза подозревала, что он устроил это представление специально для них, как престарелый джентльмен, но ему исполнилось тринадцать, так что он имел право на мелкие странности.

Джереми решил вернуться вместе с Гарриком, и дальше Демельза пошла одна. День снова выдался прекрасным, паршивое лето перешло в солнечную осень, и Росс попросил ее узнать, не начал ли Боуз, каменщик из Сент-Агнесс, работать над могильной плитой тетушки Агаты. Демельза собрала небольшой букет, чтобы положить на могилу, и взяла полгинеи для Пруди Пэйнтер.

Добравшись до церкви, она обнаружила, что работа еще не началась, а Джуда нигде не было видно, но Демельза остановилась ненадолго, чтобы рассмотреть надписи на кладбище. Тут покоились отец Росса, его мать и брат.

«Памяти Грей-Мэри, возлюбленной жены Джошуа Полдарка, упокоившейся 9 мая 1770 года в возрасте 30 лет. Quidquid Amor Jussit, Non Est Contemnere Tutum» [11].

А также Джошуа Полдарк из Нампары, графство Корнуолл, эсквайр, умерший 11 марта 1783 года в возрасте 59 лет». А на маленьком камне рядом было написано: «Клод Энтони Полдарк, умер 9 января 1771 года в возрасте шести лет».

Демельза вытащила из кармана юбки листок бумаги и карандаш и записала латинские слова. Она спрашивала Росса, что это значит, но он ответил, что давно позабыл латынь, даже если и знал. Но Демельзе очень хотелось узнать. Родители рассказывали ей о репутации Джошуа в молодости, о его коротком, но счастливом браке и возвращении к прежним привычкам после смерти жены. Она видела лишь испорченный влагой миниатюрный портрет матери Росса, а портретов отца не видела вовсе, даже среди картин Тренвита.

Утром пришло письмо от Хью Армитаджа. К счастью, Росс отправился вместе с Джеком Кобблдиком взглянуть на больного теленка, и Демельза сунула второй листок в карман до его прихода. Именно на обратной стороне этого листка она записала латинское изречение.

Хью отправил письмо с борта фрегата «Аретуза». Хотя адресовалось письмо ей, оно было написано сухим и официальным слогом. «Дорогая миссис Полдарк! Прошу, передайте вашему мужу и моему освободителю теплейшие приветствия и заверения в дружбе», а подписано: «Заверяю вас, миссис Полдарк, что я ваш покорный и смиренный слуга». Демельзе показалось, что между строчками она почуяла нотку меланхолии. Больше печали, чем жизни. Возможно, такова особенность всех поэтов — горевать по бесчисленным трагедиям и вселенской любви. Безответной и отринутой. А даже если и взаимной, то всё равно отринутой, потому что она выдохлась или предмет страсти умер и покоится в сырой земле. Как здесь. Как сейчас. Памяти Грейс-Мэри, упокоившейся в мае 1770 года в возрасте тридцати лет. Quidquid amor jussit... Как там дальше?

А Хью, похоже, влюблен и вынужден писать письма в море, под жестокими ветрами и во время войны. Но всё же жалел он не себя, а всё человечество. А его поэмы, на каком бы расстоянии он ни находился, становились всё откровеннее и более страстными. Демельза вытащила листок и огляделась, прежде чем прочесть, как будто кто-то из мирно спящих здесь мог заглянуть через плечо и не одобрить.

Стихи были короткими. Ветер пошелестел бумагой в ее руках.

Коль та, кого желаю, чувством воспылает,

Вручу ей сердце сам,

Колени преклоню и дань отдам за то, что принимает,

За то, что соизволит понимать,

Что все мое – ее, ее на вечность,

На день и бесконечность.

Я губы ее буду целовать,

Любви не допустить чтоб быстротечность.

IV

Подойдя ко второму из двух огромных дымоходов заброшенной шахты Грамблер, где над проваленной крышей старого сарая хлопали крыльями пригревшиеся на солнце голуби, Демельза встретила Уилла Нэнфана, и он, радостно хихикая, поведал ей о вчерашних злоключениях Джуда. И дальше она шла, понимая, что её встретят печальным рассказом о случившемся. Однако, когда дверь перед ней со скрипом отворилась, Демельза увидела то, чего не ожидала — замечательный фингал вокруг подбитого глаза Пруди. Джуд лежал ничком на кровати, пытаясь курить, но дым то и дело попадал ему в глаза, он кашлял и ругался слабым голосом, как человек, которому недолго осталось жить.

— А, это ты, — сказал он.

Несмотря на постоянные одёргивания Пруди, Джуд никогда не забывал, что Демельза приехала когда-то в Нампару жалкой маленькой служанкой — нищая, голодная, неграмотная, такую и в дом впускать не стоило. Она, конечно, стояла намного ниже старших слуг — Пруди и его самого. Может, она с тех пор изменилась, выросла, стала хозяйкой в доме — всё потому, что Росс Полдарк сжалился над ней, но это не меняло того, откуда она пришла и какой была прежде. Но потом он добавил:

— Прошу, входите, хозяйка, — припомнив не только тычки Пруди, но и то, что Демельза иногда давала им деньги. — Я тут страдаю весь день. Вы небось слыхали?

— Да, — сказала Демельза, — я тебе очень сочувствую.

— Да ничего такого с ним не случилось, — встряла Пруди. — Ленивый старый козел. Садитесь, дорогуша, принесу вам чашечку чая.

Демельза уселась на шаткий стул. Она заметила, что зеркало, которое она подарила им в прошлом году, треснуло, а один стул прислонили к стене, как пьяного, потому что две ножки у него были сломаны. Похоже, тут произошла стычка.

— Псины! — буркнул Джуд, приподнимаясь на локте. — Надо было повесить весь гнусный выводок! Это неправильно! Чтоб бешеные псы шлялись по двору! Хорошо еще, что меня до смерти не загрызли!

— Да просто царапина! — прогрохотал голос Пруди из другой комнаты. В честь гостьи она решила найти чистую чашку. — Царапина, как от пинцета! И только-то! Всего-навсего!

— А ты что сделала, а? — раздражение Джуда всё нарастало, но вдруг перешло в стон. — Прижгла меня горящим поленом! Прижгла рану и сделала её в два раза больше! Швабра старая!

Разговор продолжился на тех же высоких тонах, пока Пруди заваривала чай. Демельза с радостью бы отказалась, но прямо у порога она сунула Пруди полгинеи, и та бы обиделась, если бы гостья не осталась на чай. Это был ее способ поблагодарить, и Демельза знала, что Джуд сегодня о подарке не услышит.

— Я была в церкви, — сказала она, осторожно отхлебнув горячую черную жидкость, — хотела посмотреть, не начал ли Боуз работать над могилой мисс Агаты, но он не начал. Ты не знаешь, он уже всё измерил?

— И духу его там не видал, — ответил Джуд. — Капитана Росса я видал пару раз. А Боуз, он не был на кладбище с тех пор как поставил этот кривой камень старику Пенвенену. Ох, и как же мне хотелось, чтоб камень рухнул прям ему на голову. Вот же тупица... А капитана Полдарка я еще в июле видал...

— Джуд, глиста мерзкая! — рявкнула Пруди. — Держи свой чай. Чтоб ты захлебнулся!

Джуд взял чашку и пролил немного чая на запястье. Он едва слышно ругнулся и стал пить.

— Видал капитана Полдарка как-то вечером в июле. Я как раз закапывал Бетси Кодл. И тут гляжу — капитан Полдарк у дерева поджидает...

— Джуд, вошь поганая! — гаркнула Пруди. — Закрой пасть!

— А что такое? Что я сделал-то? Чего не так? А? Ну видал я капитана Полдарка, и чего, теперь и сказать нельзя? Чего такого-то? В общем, вижу я — идет к нему дамочка, ну я и решил, что это вы, хозяйка. Ну надо же, думаю, прям как два голубка, и тут — хрясь! А это, оказывается госпожа Элизабет Уорлегган-Полдарк, так-то вот. Ну, и они поздоровались, он шляпой раскланялся, и пошли они, значит, к Тренвиту рука об руку.

— Еще чаю? — спросила Пруди Демельзу, дохнув ей в лицо. — Боже ты мой, да вы к нему почти не притронулись, а я весь свой выдула. Дайте-ка еще подолью.

— Благодарю, не стоит, — ответила Демельза. — Прекрасный чай, но слишком горячий. Я не могу задерживаться, дома много дел. Мы собрали зерно, но кое-что еще осталось.

Пруди расправила черное платье, которое выглядело так, будто в нем хранили картошку.

— Ну вот, дорогуша, как мило, что вы пришли нас навестить, правда, Джуд?

Джуд скосил налитые кровью глаза и получил в ответ взгляд Пруди, показывающий, что как только гостья уйдет, она вытрясет из него все мозги. Вчерашнее лечение по сравнению с этим покажется ангельским бальзамом. Джуд резко сел и поморщился, задев рану.

— Я... а что я... — он замолчал. — Когда придет этот Боуз, я скажу ему, что вы заходили и хотите знать, что он приступил наконец-то, да? Верно, хозяйка? Вы этого хотите?

— Я этого хочу, — согласилась Демельза.

Она сделала еще глоток чая, он обжег горло. Она встала.

Джуд снова боязливо сощурился на Пруди и попытался сказать гостье на прощание что-нибудь приятное.

— Как там ваша малышня? — спросил он Демельзу, когда она подошла к двери.

— Прекрасно. У Клоуэнс режутся зубки, и по утрам она бывает непоседливой, но в основном счастлива и довольна.

— Как ее мамаша, — сказал Джуд, обнажив десны в слабой улыбке. — Как ее мамаша.

— Не всегда, — сказала Демельза. — Не всегда.

Они вышли на солнечный свет. Пруди снова разгладила платье и кашлянула. Но промолчала, поскольку, хотя не очень быстро соображала, но пришла к выводу, что не стоит извиняться за Джуда — это лишь подчеркнет необходимость в извинениях.

— Джуд что-то быстро сдает, — сказала Пруди, хмуро глянув на солнце. — Очень быстро. Ни в чем положиться нельзя. Половину времени не знаешь, где он шляется, а вторую половину еще того хуже. Спрячу от него это золотишко, а не то еще проглотит. Спасибо, хозяйка, что помогаете.

Демельза посмотрела в сторону Тренвита.

— Уорлегганы сейчас живут в доме? Мы их не видели.

— Да, думаю, они еще здесь. В прошлом месяце я видала юного мастера Джеффри Чарльза верхом на лошади. Но теперь он наверное вернулся в школу.

— Полагаю, он вырос.

— О да, высокий, как колосок. Даже выше своего отца.

— Что ж, мне пора. До свидания, Пруди.

— До свидания, хозяйка.

Пруди стояла в двери и смотрела, как Демельза идет обратно в Нампару. Потом она с грозным видом вернулась в коттедж.