Полковник КГБ Илья Семенович Марджаков хоть и ушел на пенсию, но продолжал следить за всем, что происходит в стране. Опытный чекист к переменам Горбачева относился настороженно, но без злобы.

Он знал о дружбе Михаила Сергеевича с бывшим шефом Лубянки Андроповым, которому был чрезвычайно предан. Полковник видел, что Горбачев разворачивает стратегию Андропова, но слишком либерально. Огромная империя требовала жесткого руководства из центра, а Горбачев вожжи ослабил. Последний Съезд народных депутатов показал всю опасность такого послабления. Делегации прибалтийских республик тут же воспользовались возможностью высказать свою ненависть к России. Они рвались выйти из состава Союза пока под благовидным предлогом экономической самостоятельности. Но лиха беда начало…

С другой стороны, жесткие процессы, начатые Гдляном и Ивановым в Средней Азии, доведшие руководителя Узбекистана Рашидова до самоубийства, Марджакову не очень импонировали. Нельзя публично рушить идеологические столпы многонациональной страны так откровенно. Есть масса способов наказать виновных, не бросая тень на святыни режима. Первый Секретарь ЦК Республики вором быть не может. Во всяком случае, об этом нельзя говорить публично. Чтобы сместить человека такого ранга, есть масса других способов. Среди них и уход на заслуженный отдых по возрасту, и по состоянию здоровья, или перевод на другую руководящую работу, например, послом в Африку… Да мало ли пристойных путей, давно отлаженных и проверенных временем.

На юге страны также происходило много странного. Смещались руководители ростовской прокуратуры. Кое-кто из них уже был арестован. Шли перестановки и в структурах МВД. Марджаков читал все местные и основные центральные газеты, выписывал в блокнот фамилии чиновников, подвергнутых репрессиям, и пытался анализировать полученную информацию. В саду его дома пряталась тенистая беседка. Ее окружали мандариновые деревья и густо обвивал куст винограда. С лозы свешивались крупные гроздья. Ягоды уже наливались соком, хотя до синеватой черноты спелой «Изабеллы» требовалось не меньше месяца.

В этой беседке Илья Семенович читал прессу и размышлял о большой политике. Но сегодня на круглом столике вместо газет стояла бутылка сухого вина, сыр и фрукты. Чекист ждал кооператора Коленева. О том, что бывший афганец ищет встречи, ему сообщил отставной майор Скворцов, также прошедший афганскую войну с ротой саперов. В операциях так называемого Ограниченного контингента Илья Семенович не встречал Скворцова. Они познакомились позже уже в Лазоревске, в клубе ветеранов. Но общие знакомые среди афганцев у них нашлись. А тут майор явился и сообщил, что знаменитый кооператор, покончивший с бандитом Турком, хочет его видеть.

Олег прибыл точно, как они договорились, в одиннадцать ноль-ноль. Илья Семенович встретил гостя у калитки, пожал ему руку и повел в беседку:

— Я понял, что вы не хотите афишировать нашу встречу, а здесь нас никто не увидит и не услышит.

Голенев присел на скамейку и огляделся. Сад чекиста имел немного запущенный, но вполне живописный вид, а Олегу слишком подстриженная природа никогда не нравилась:

— У вас тут здорово. — Похвалил он хозяина.

— Спасибо. Мне тоже нравится. — Улыбнулся полковник: — Итак, я вас внимательно слушаю.

Они проговорили больше часа, хотя тема визита была давно исчерпана. Но два бывших афганца всегда найдут, что вспомнить. Марджаков поинтересовался, где ранило Олега. Услышав, что тот попал под обстрел РС на подступах к Кандагару и получил тяжелые осколочные ранения, полковник признался, что и сам воевал в тех местах. Только на полгода раньше Голенева.

Бывшая столица Афганистана Кандагар из всех крупных городов ДРА находилась ближе всего к пакистанской границе. Илья Семенович разрабатывал операции по перехвату караванов с оружием. Те шли из Пакистана, а перевалочные базы «духов» располагались как раз в кандагарских окрестностях. Для наших вертолетчиков особенно опасными оказались прибывающие из Пакистана американские Стингеры. За ними и вел охоту чекист.

Распрощавшись с полковником, Олег сел в машину, распахнул окна и поехал в офис. Но по дороге понял, что работать сегодня не сможет. Перед глазами стоял образ Тони, целующей морскую пену. Нетерпеливый супруг резко развернулся и поехал домой. Жену он застал в комнатах их нового гнезда. Тоня доставала вещи из дорожной сумки и аккуратно их раскладывала. Он обнял ее сзади и потащил на диван.

— Неудобно… Давай подождем до вечера. — Шептала Тоня, но он не слушал. Она опять, как тогда в домике, сначала лишь отдавалась его напору, но постепенно разгоралась сама. Но Олег теперь был с ней другой, он брал ее нежно и бережно. Эта была его женщина, его близкое и родное существо. Знакомиться им было уже не нужно. Он помнил ее тело, как ученик помнит наизусть стишок букваря.

Они не заметили, как пришел вечер. Из домика можно было выходить на пляж прямо в купальниках. Олег натянул плавки, подождал, пока наденет купальник Тоня, и потянул ее на берег. Народ загорал и купался метров за триста от них, где начинался песчаный пляж. Здесь же берег покрывала галька, и море оставалось пустынным. Они плавали, резвились в волнах и радовались морю и друг другу. Тоня брызгала на него соленой водой, он обнимал ее и целовал солоноватые губы.

Когда они в обнимку выбрались из воды, Тоня тихо и радостно сказала мужу:

— Если бы ты знал, как я тебя люблю и какая я счастливая!

— Это я счастливый. — Возразил Олег и, усадив ее на огромный прогретый солнцем камень, пристроился рядом. Они сидели в обнимку, наблюдая, как оранжевый диск солнца упрямо поглощает морская пучина. Вот остался только горящий огненный краешек, а через мгновенье и он погас. Небо на горизонте слилось с морем, образовав мерцающую синь, по ней медленно парило маленькое розовое облачко. Его алые края отражали невидимое влюбленным светило, которое погрузилось в волны и через это облачко передавало им свой прощальный привет.

* * *

Самуил Прудкин окончил институт журналистики семь лет назад. Он прекрасно сдавал партийные дисциплины, знал наизусть постановления всех съездов, начиная от двадцать второго Хрущевского и кончая двадцать седьмым Горбачевским. И научился ловко подгонять штампованные, ничего не значащие фразы, откликаясь на различные «злобы дня». Его дипломные статьи, написанные на совершенно разные темы, по сути, ничем не отличались. Но педагоги его любили. Прудкин был предсказуем как чайник — поставишь на плиту, закипит, а это многим нравится.

К сожалению, учиться в институте вечно мало кому удалось. Когда пришло время устраиваться на работу, Самуил рассчитывал на протеже проректора Загурского, но тот в своей рекомендации прилежному студенту отказал. Именитый мэтр прекрасно видел, что собой представляет его предсказуемый студент.

И тут пришел запрос из провинции. Поначалу ехать из Москвы в Глухов молодой журналист не хотел. Но в Москве ему ничего не светило, а здесь сразу доверили пост главного редактора. Он решил годика два потерпеть, показать себя, после чего, его, конечно же, вернут в столицу. И не просто вернут, а предложат достойное его таланта место. Но время шло, особого таланта Прудкин так и не проявил и понемногу стал врастать корнями в тихий русский городок. Последние его поползновения выбраться из глуши закончились с женитьбой. Самуил сыграл свадьбу с дочкой секретаря райкома партии Марией Телкиной. Получив всесильного в районном масштабе тестя, он и думать забыл о столицах. Да и Мария, далеко не красавица, предпочла быть первой девкой на деревне, нежели женой второсортного папарацци в Москве. Она умела вкусно готовить, не стесняла себя диетой и мужа в еде не ограничивала. Прудкин быстро пустил сок и, отрастив брюхо и двойной подбородок, зажил в свое полное удовольствие. До знаменитой «перестройки и гласности» он чувствовал себя в кресле главного редактора вполне комфортно. Перепечатывая газету «Правда», едва изменяя текст для адаптации к местному колориту, он бы продержался до пенсии. Но Горбачев жизнь Самуилу подпортил. С запретом цензуры редактор и вовсе перестал спать спокойно. Его журналисты каждый день приносили сенсацию. Прудкин быстро смекнул — начни он публиковать остренькие материалы, ему в Глухове не жить. Особенно он хорошо это понял, когда после публикации на криминальную тему к нему заявился Кащеев. Бандит прикатил на роскошном лимузине с тремя телохранителями. Один из его бугаев отстранил секретаршу Зосю и распахнул хозяину дверь в редакторский кабинет. Кащеев нагло развалился в кресле и предупредил редактора тоном владельца газеты, что если он, Прудкин, еще хоть раз напечатает фамилию бандита на своих страницах, предварительно не оповестив об этом, Кащеев оторвет ему яйца.

Ночь после встречи с посетителем Самуил не спал вовсе. Через месяц ему снова принесли материал, где Кащеев опять упоминался, но уже не в связи с криминалом, а как кооператор. Прудкин все же ему позвонил. Кащеев против публикации не возражал, а на другой день его бугай вручил редактору тысячу рублей в конверте. С тех пор он стал часто печатать объявления бандита и регулярно от него подкармливался. Поэтому очередной звонок уголовника его только порадовал. Кащеев высказал намерение поговорить с глазу на глаз. Самуил приехал к нему в магазин стройматериалов. Кащеев выгнал из кабинета заведующего и протянул Прудкину несколько исписанных листов ученической тетради:

— Исправь ошибки, немного почисть и завтра в номер.

Прудкин было хотел спрятать листки в кейс, чтобы прочитать корявый почерк Гены у себя в кабинете, но бандит приказал читать сразу. Самуил уселся в кресло и надел очки. По мере прочтения его круглый, начинающий лысеть лоб покрыли капельки пота.

— Не обосрись тут в кабине. Покупатели унюхают. — Пошутил Гена.

— Но это же скандал?! — Шепотом ответил редактор.

— Ничего. Мы начинаем предвыборную компанию. — Усмехнулся бандит.

— Да, но здесь и про тебя очень плохо сказано. — Не мог успокоиться Прудкин.

— Иногда бывает, чем хуже, тем лучше. Печатай, и народ тебя в жопу поцелует. Тебя, Самуил, ждет слава! Народ очень Кащеева не любит, ты его поругал…

— А если я откажусь? — Осторожно поинтересовался редактор.

Кащеев достал пистолет и выстрелил. Пуля просвистела рядом с потным лбом Самуила и выбила кусок штукатурки в стене.

Кроме запаха пороха, в кабинете появился специфический дух испуга, и Кащеев понял, что его шутка оказалась пророческой. Больше вопросов Прудкин не задавал.

* * *

После нечаянного выходного по случаю приезда молодой жены Голенев приехал в офис в половине восьмого. В приемной секретарша Лина вручила ему конверт.

— Что это?

— Вчера Альберт Николаевич передал, но вас не было. — Ответила Лина и потупилась. О причине вчерашнего отсутствия шефа у секретарши имелись свои предположения. Кстати, вовсе не далекие от реальности.

Голенев быстро прошел в кабинет, достал из конверта лист бумаги и прочитал список чиновников, желающих за его счет улучшить свое материальное положение. Список состоял из семи душ. Большинство фамилий Олег знал. Среди «соискателей» он обнаружил начальника городской милиции Чуприянова, начальника ОБХСС Маточкина, двух первых заместителей председателя горисполкома, главного врача-эпидемиолога, начальника пожарной охраны, самого инспектора Сутягина и таинственного Лапочкина. В списке должности не указывались, и кто такой Лапочкин, Олег понятия не имел. Убрав список в стол, Голенев позвонил инспектору:

— Альберт Николаевич, я готов к встрече с вашими коллегами, но у меня небольшое условие.

— Я вас внимательно слушаю. — Ответил чиновник, и в голосе его прозвучала неизвестная ранее Олегу ласковая интонация.

— Мне было бы приятно, чтобы вы все приехали ко мне в удобное для вас время. Я бы хотел решить вопрос сразу и знать, что все обозначенные вам товарищи удовлетворены.

— Я вас понял… Перезвоню в одиннадцать. Мне необходимо посоветоваться.

— Советуйтесь. — Голенев положил трубку и выругался. Ругался он редко, и только наедине с собой. Что для человека, прошедшего Афган, да еще бывшего детдомовца, довольно странно. Затем он еще раз перечитал список и позвонил начальнику летучего отряда:

— Сережа, у меня тут выплыла странная фамилия Лапочкин. Тебе она ни о чем не говорит?

Скворцов на минуту задумался:

— Где-то я слышал. Но сейчас не вспомню где.

— Вспомнишь, дай знать. — Не успел Олег положить трубку, в кабинет заглянула Лина:

— К вам чудаковатый старик. Говорит, что вы его знаете. Зовут его Моня Корзон. Отчество, сколько я не просила, не назвал.

Голенев тут же вспомнил скрипача из ресторана «Ласточка» и побежал его встретить. Усадив музыканта в кресло, Олег попросил Лину принести им минеральной воды. Но Корзон хотел чая:

— Простите мою привередливость, но я всю жизнь терпеть не мог всего две вещи: женщин в брюках и минеральную воду. Но ваша секретарша в юбочке, остался всего пустячок, чтобы удовлетворить старого еврея. Попросите ее заменить минералку чаем. Чай Моня Корзон может пить в любое время суток.

Олег распорядился насчет чая и спросил, чем может помочь посетителю. Что Корзон пришел с просьбой, кооператор не сомневался. Общих дел с музыкантом у него не было, а к просителям он давно привык.

— Если я попрошу у вас денег, вы скажете, что я нахал.

— Почему же? — Возразил Олег: — Вы прекрасный музыкант, и если у вас вдруг возникли финансовые проблемы, я сочту за честь их решить.

— Я всегда всем говорил, что вы самый благородный молодой человек, с кем меня свела, заметьте, уже долгая жизнь. Спасибо вам от всего сердца. Но, слава Богу, денег мне от вас не нужно…

— Тогда выкладывайте с чем пришли.

— У меня родился десятый внук.

— Поздравляю.

— Не спешите… Так вот по этому, весьма плачевному для меня случаю, я решил дать в «Ласточке» концерт и пригласить людей, которые мне симпатичны. Вы относитесь к их числу, поэтому жду вас сегодня к половине девятого.

— Спасибо, с удовольствием приду. И если разрешите, с женой.

— С той прелестницей, что вы у нас когда-то были?

— Нет, я женился совсем недавно, и это другая женщина.

— А вы не ошиблись? Та была неотразима.

— Да, Ирочка очень красивая девушка. Но, увы, у нее уже был жених…

— Ну что же, я буду рад вас видеть в обществе той, кого вы сочтете себя достойной. Итак, жду. — Корзон залпом допил остывший чай и поднялся. Олег поднялся следом:

— Вы сказали, что рождение очередного внука для вас плачевный случай. Почему?

— Когда вам будет столько же лет, сколько мне, вы поймете, что десятый внук может оказаться последним при вашей жизни. А это всегда грустно сознавать. — И Корзон улыбнулся печальной улыбкой, которая соединила в себе одновременно всю скорбь и юмор еврейского народа. Возразить Олегу было нечего, и он проводил Моню до двери.

Сутягин позвонил ровно в одиннадцать. Он успел посоветоваться с членами списка, и они готовы приехать сегодня в офис Голенева сразу после работы. Шесть часов вечера Олега вполне устраивали. Попрощавшись с Сутягиным, он тут же позвонил по телефону, который ему при встрече выдал полковник Марджаков.

— Вас слушают. — Ответил мужчина на другом конце провода.

— Я звоню с разрешения Ильи Семеновича Мар… — Договорить Голеневу не дали.

— Я в курсе. Когда и где?

— У меня в офисе в восемнадцать часов.

— Дождитесь моего человека. Его зовут Валентином. — И мужчина положил трубку.

Через пятнадцать минут Лина доложила, что явился электрик из «горэнерго» и просит проводить его к директору. В кабинет вошел малый в синем комбинезоне на голое тело и с чемоданчиком в руках:

— Меня зовут Валентин. Попросите секретаршу, чтобы сюда десять минут никто не входил, и она тоже.

Дождавшись, когда Олег распорядится, Валентин положил на стол директора свой потертый чемоданчик и раскрыл его. Голенев увидел пачки денег.

— Все купюры помечены. Разложите их по конвертам, как сочтете нужным.

Голенев кивнул, раскрыл свой ящик и переложил деньги в него. В чемодане остался странный предмет, напоминающий пепельницу. Валентин выложил его на стол.

— Это микрофон. В начале разговора закурите, и передвиньте пепельницу.

— Я не курю.

— Один раз придется. А теперь мне надо осмотреть помещение. Предупредите вашу секретаршу, чтобы меня всюду пустили.

Олег проводил «электрика» и, попросив Лину показать ему офис, вернулся к себе. Оставшись в одиночестве, он внезапно ощутил странное волнение. Голенев был уверен, что поступает правильно. Перестройка Горбачева дала ему возможность заработать своим трудом и смекалкой большие деньги. Он честно платит налог. Мало этого, кооператив помогает местному детдому строить светлую современную столовую и спортзал. Остальные деньги он перечисляет в Глухов на счет строительной компании. Но это его личное дело. Покончив с цементным заводом, он вполне бы мог помогать инвалидам афганцам, поддерживать семьи погибших, опекать сирот и в других городах. А эти бездельники хотят поживиться, ничего не делая. Все это было так. Но Олег понимал, что и у чиновников есть семьи. Они растят ребятишек, возможно, любят своих родителей, жен или любовниц. Они живые обыкновенные люди, а он сегодня отправит их всех в тюрьму. И от этих мыслей на душе становилось гадко. Но он знал, что сделает это. Чтобы не было стыдно за свою страну, надо научить граждан жить по закону. Раньше законом распоряжались вожди. Теперь все по-другому. Теперь все зависит от самих людей. Как они себя поведут, такой и станет его страна.

За трудными мыслями не заметил, как достал из ящика пачку «Мальбора» и закурил. «Господи, теперь придется бриться наголо» — вспомнил он о споре с Ленькой Касаткиным, но было уже поздно.

* * *

В квартире Постниковых зазвенел будильник. Юлик вздрогнул, приподнялся, удивленно похлопав ресницами, сообразил, что каникулы, и снова упал на кровать, натянув одеяло на голову. Летом в школу дети не ходят, но для родителей каникулы пока никто не придумал. Татьяна набросила халат и, спотыкаясь со сна, двинула на кухню. Мэр любил завтракать манной кашей и крепким кофе. Ностальгическая любовь к каше у него сохранилась с приюта, а кофе вошло в рацион после поездки в Батуми, где этот напиток умелые мастера выпекали на горячем песке. Татьяна так готовить не научилась, но для европейской женщины справлялась вполне пристойно. В метаньях между ванной и кухней завтрак постепенно дозревал, и она еще успевала умыться. Мужа Татьяна не поднимала до последнего момента. Тихон каждый день работал допоздна, и она его жалела. Но момент настал. Маленький кухонный стол вместил тарелку с ветчиной, манную кашу, батон белого хлеба и кофейник. Сама Таня завтракала позже с сыном. У нее продолжался отпуск, и она могла немного расслабится.

— Тиша, вставай! — Она сдернула с мужа одеяла и дождалась, пока в его глазах появиться осмысленное выражение. После этого он все делал самостоятельно. Пока он брился, она спустилась вниз к почтовому ящику. Мэр любил за завтраком почитать газету. Вернувшись, застала мужа за столом. Он молча вынул газету из ее руки и так же молча развернул. На первой странице увидел свою физиономию. Не сразу понял смысл заголовка. Уж больно нелепо выглядела его фамилия рядом со словом «криминал».

— Таня, дай мне очки. — Крикнул он в сторону комнаты. Пока она несла, уже половину статьи прочел.

— Почему не ешь? Каша уже остыла. — Постников не ответил, напялил очки и продолжил чтение.

— Вот полюбуйся. — Он бросил жене газету с видом, будто уличил супругу в измене.

Таня удивленно посмотрела на мужа, потом на газету. Заметив фотографию Тихона на первой полосе, стала читать:

— «Постников продался криминалу»… Что это?

— Пока, так сказать, заголовок. Читай дальше, поймешь.

— «Из письма возмущенных читателей нам стало известно, что мэр города Тихон Постников не брезгует деньгами бандитов. Так, скандально знаменитый уголовный авторитет Геннадий Кащеев финансирует ремонт детского дома в городе». — Но это же бред, Тиша!

— Читай дальше.

Татьяна брезгливо отодвинула газету:

— Не хочу пачкаться…

— Читай, читай. Там еще интереснее.

Татьяна послушно продолжила:

— «Так же на сомнительные средства своего дружка Постников развернул строительство цементного завода. Кстати, Геннадий Кащеев и Олег Коленев близкие друзья. Недаром из нашего города прямо в аэропорт Домодедово гастролера с юга доставил Мерседес Кащеева. Бандит бандита видит издалека. Уж не ходит ли наш мэр по ночам с кастетом в вышеупомянутой компании. Ведь не за горами выборы. Показать свою заботу о горожанах самое время. Но мы не хотим его подачек на кровавые бандитские деньги»… — Татьяна отбросила газету, как ядовитую змею: — С меня довольно!

Постников газету подобрал:

— И заметь, без подписи.

— Здесь же сплошная брехня! Причем тут Олег и Кащеев? Какой Мерседес?

Постников задумался:

— Знаешь, Таня, я говорил с Олежкой по телефону. Он за Кащеева поручился и не скрывал, что они общались…

— Ничего не понимаю! — Воскликнула Таня: — Олег ненавидит бандитов. Как он мог общаться с этим подонком?

— Я тоже пока не все понимаю. Попробуем разобраться. — Постников отодвинул так и не выпитый кофе и встал из-за стола: — Мне всегда говорили, что политика штука грязная. Я не верил. Может быть, они правы?

— Вызови на ковер этого гада Прудкина. Пусть объяснится.

— А вот этого, милая, я делать не стану. У нас свободная, так сказать, пресса. Еще не хватает, чтобы на меня навесили ярлык маленького диктатора.

Тихон ушел на работу, а Татьяна так и осталась сидеть у стола. На полу, возле ее правой ноги, обутой в мягкий домашний тапок, валялась газета «Новости Глуши» с портретом ее мужа на первой полосе. В слове «Глуши» ударение ставилось на первом слоге, поскольку своим именем районная газеты была обязана тихой, живописной реке, протекающей через их маленький русский городок.

* * *

Кащеев любил лежа в постели считать деньги. Причем делал он это на животе своей обнаженной подруги. Мака могла лежать неподвижно часами и смотреть в потолок, поскольку он был зеркальный, на свое отражение. Молодая женщина себе очень нравилась. Без одежд, которые Мака дома носила редко, пассия бандита напоминала статуэтку скульптора модерниста, решившего создать деву-скелет, наделив ее при этом своеобразной привлекательностью. Ее маленькая грудь, казалось, растет прямо из ребер. Позвонки легко просчитывались не только на ощупь, но и визуально. Длинные стройные ноги не скрывали костяной конструкции. Но что-то завораживающее в этом тонком существе все же имелось. Или врожденная элегантность движений, или пластика голодной кошки, а возможно, и затаенный огонь в темных, не мигающих глазах.

Утомившись от подсчетов, Гена сбросил с живота Маки аккуратно уложенные пачки купюр. Банкноты разлетелись по постели, окружив обнаженную подругу сторублевками с портретом вождя мирового пролетариата. Зрелище получилось весьма экзотическое, и бандит возбудился. Похлопав женщину по худой попке, притянул ее к себе, и навалился сверху. Отдавалась Мака так же странно, как и выглядела. Внешне никакой страсти она не проявляла. А лишь смотрела на своего любовника широко расставленными глазами, как змея смотрит на птичку, привораживая и притягивая ее к себе. Кащеева именно это спокойствие любовницы и заводило. Он брал ее жестоко, с присущей его натуре черной фантазией. Сегодня это был эротический этюд с денежными знаками. Она отдавалась, но не покорялась. В Маке, помимо всех остальных кровей, текла и цыганская. Вполне возможно, гены свободных степных предков и помогали ей сохранить себя в союзе с извращенным бандитом.

Кащеев любил ее долго, не обращая внимания на телефонные звонки, на мелодичный перезвон в передней. Кто-то даже постучал им в окно. Но Гена был полностью увлечен процессом, и продолжал свое дело. Маке он надоел. Она умела руководить его страстью. Он даже не понял, что она сделала, зарычал как раненый зверь и успокоился. Она тут же встала и ушла. Он еще лежал, отдав ей все силы, но телефон продолжал надрываться. Гена выругался, протянул руку и снял трубку. Звонил Стеколкин.

— Ты видел сегодняшнюю газету?

— Нет, а что?

— Там статья о мэре. А тебя называют бандитом.

— И ты мне звякнул, чтобы сообщить эту новость?

— Я думал, что обязан поставить тебя в известность.

— Считай, что поставил.

Не успел Кащеев положить трубку, как позвонил полковник Курдюк. Он тоже читал газету. Гена отключил телефон, аккуратно собрал разбросанные сторублевки, спрятал их в сейф и отправился в душ. После ванной понял, что голоден. Мака никогда ничего не готовила. В доме имелись лишь алкоголь и фрукты. Завтракали они в Какманду. Когда не хотелось идти в кафе, благо Какманду находилось в двух шагах от коттеджа бандита, официантка Светлана приносила еду домой. Кащеев оделся и вышел на улицу.

В кафе все столики были заняты. При появлении хозяина поднялся страшный гвалт. Местные уголовники с газетой в руках спешили ему навстречу.

— Мужики, хули поднимать кипиш по пустякам. Ну пишут, и хер с ними. — Отмахнулся Кащеев, но одну газетку прихватил. В кабинете, куда ему подали завтрак, пробежал глазами первую полосу, хмыкнул, с аппетитом закусил, и через черный ход выбрался на воздух. Настроение у него резко поднялось. В связи с началом избирательной компании захотелось праздника, и он направился к церкви. Но церковь, к его удивлению, оказалась на замке. Тогда он зашагал к рубленому домику, что выстроил для настоятеля.

Отец Василий паковал чемодан и встретил своего прихожанина мрачно.

— Пришел, пакостник.

— Чего зверем смотришь? — Удивился Кащеев.

— Не путай, зверь здесь ты. А я дурень. — Ответил батюшка и добавил: — Дурень и грешник.

— Все мы не без греха. А про себя сам говорил, больше спросится. — Усмехнулся Кащеев: — Прессу тебе принес. Погляди, как поливают раба божьего Геннадия. — И бросил на стол газету.

— Наслышан. — Буркнул отец Василий.

— Никак ты газетки стал почитывать? — Удивился бандит.

— Подбросили. Народ-то тебя любит, сам знаешь. А за мэра обидно. Он человек чистый, хоть и не верующий.

— Дурак он, твой мэр. Менять его пора.

— Вот что Кащеюшка, решил, уеду. Ты меня в гиену огненную затянешь. Ищи себе другого священника.

— Смотри, батюшка, от меня так не уходят. Хочешь — вперед ногами вынесут, а на своих ногах — нет. Я тебе слишком доверился. Теперь, когда мне благословение Божье особенно понадобится, ты доложен неотступно при мне находиться.

Отец Василий взял со стены икону Божьей матери, перекрестился, поцеловал лик:

— Смертью пугаешь? Так знай, Кащеюшка, не боюсь я смерти. Я скверны твоей боюсь. И запомни, больше грехов тебе отпускать не стану. Хочешь в Аду гореть, сам себе хозяин. А меня не удержишь. И скажи спасибо, что тайну исповеди чту. Иначе открыл бы людям твой звериный оскал.

Кащеев достал из кармана брюк пистолет и навел на отца Василия:

— Не боишься смерти, так подохнешь. До трех считаю.

— Считай. Я тебя прокляну. Времени как раз хватит.

Кащеев убрал пистолет, повернулся и вышел.

* * *

Олег Голенев посмотрел на часы. Стрелки уже перевалили за шесть вечера, а чиновников пока не было. Пепельница-микрофон так и стояла на столе, и он уже выложил на столешницу пачку «Мальборо». Мысль, не закурить ли еще раз, приходила не однажды. Спор он проиграл, стричься все равно придется, так почему бы и не покурить. Но соблазн прогнал.

К операции он давно подготовился. В ящике письменного стола взяточников ждали конверты с мечеными банкнотами. Секретарша была предупреждена — никого кроме чиновников не принимать. А из окна кабинета он видел, как мимо его офиса уже несколько раз медленно прокатил микроавтобус с затемненными стеклами. Кто скрывается внутри, он сразу догадался. Так что и охотники на месте. Дело оставалось за малым — заманить дичь в клетку. Но время шло, а дичь не появлялась В пятнадцать минут седьмого Лина доложила о посетителе.

— Один? — Раздраженно поинтересовался Голенев.

— Да, один. И говорит, что вы его ждете.

— Фамилию назвал?

Лина неожиданно хихикнула.

— Чему смеешься?

— Смешная фамилия… Лапочкин.

— Зови. — Голенев почему-то с самого начала ждал от этого Лапочкина подвоха. И вот он явился, один из всего списка.

В кабинет вошел улыбчивый круглый, как шар, человечек в просторной рубашке и темных очках. Протягивая Голеневу руку, он сдвинул очки на лоб, обнаружив узкие серые смеющиеся глазки:

— Тарас Михайлович Лапочкин, частно практикующий адвокат. Так сказать, свободный художник.

Голенев поздоровался, достал из пачки сигарету и, предложив закурить посетителю, закурил сам. От сигареты адвокат решительно отказался, с интересом пронаблюдал, как Голенев передвинул пепельницу, и вдруг предложил:

— Знаете, дорогуша, у вас тут ужасно душно. А на улице уже жара спала, и солнышко не так сильно печет, даже приятненько. Все равно рабочий день кончился, больше вам ждать некого, давайте прогуляемся. — И шарообразный человечек указал пальцем на пепельницу, потом приложил палец к своим пухлым губам, давая жестом понять, что здесь говорить о делах не стоит.

— Хорошо, я не против. — Голенев уже понял, что его переиграли, поднялся и, отворив дверь перед посетителем, вышел следом за ним. Они молча прошлись до бульвара, уселись на скамейку возле пересохшего фонтанчика и посмотрели друг другу в глаза.

— Вы умный молодой человек. — Проникновенно заговорил Лапочкин: — Но вы не знаете правил игры советской провинциальной государственной машины. Позвольте я вас как юрист просвещу.

— Сделайте одолжение.

— Вы, дорогуша, на своем опыте контактов со службой КГБ в Афганистане не учли, что в мирное время, в провинциальном городе, она работает совсем не так, как на войне, а по давно сложившимся правилам. А правила заключаются в том, что утром на столе секретаря партии лежит бумажка с отчетом спецслужбы за предыдущий день. В этом отчете указывается не только чрезвычайные события, а даже мелкие шалости руководящих чиновников аппарата. Вам не скучно?

— Нет, что вы! Напротив. — Искренне возразил Голенев.

— Тогда продолжим. И так, дорогуша, вы поняли, что на столе секретаря ЦК лежит отчет республиканского КГБ, на столе секретаря Обкома, областного отдела спецслужбы, ну, и как вы, наверное, уже догадались, на столе секретаря райкома, районного отдела КГБ.

— Вы улавливаете мою мысль?

— Пока не очень…

— Я надеялся, что вы, дорогуша, будете понятливее. Продолжим для тех кто не понимает… В отчете за вчерашний день на столе секретаря райкома естественно указывалось о намеченной операции. Там не было только ее времени. Потому, что и в КГБ этого времени вчера еще не знали. Теперь поняли, дорогуша?

— В общих чертах. Мне остается спросить, раз вы такой осведомленный человек, каким образом секретная информация становится достоянием общественности?

— Ну, общественности, это слишком сильно сказано. Все, дорогуша, не так страшно. Не будем из них делать железных Феликсов. Представьте себе, что вы и есть секретарь райкома. Вы узнали, что ваш сын, дочь, или брат сегодня окажутся за решеткой. Вы не намекнете родному человечку, не поможете ему избежать тюрьмы?

— Я задел кого-нибудь из родственников секретаря райкома?

— Но это всего лишь предположение. Справку КГБ может прочитать уборщица, если придет мыть кабинет раньше хозяина, не исключено, что и сам курьер ознакомится с текстом.

— Неужели не понятно, что подобные документы положено передавать из рук в руки, а не бросать на стол?

— В районных центрах люди живут по-домашнему. Инструкции все знают, но выполнять ленятся. Дело не в этом, дорогуша. Если вы хотите воевать со всем миром, воюйте. Но я как юрист предсказываю вам полную и безоговорочную капитуляцию. Этот мир не вы, дорогуша, создали, и не вам его изменить. А за хорошую жизнь все платят. Так что верните конверты с меченными деньгами их истинному владельцу и подумайте над моими словами. У вас есть неделя времени…

— Спасибо, я очень вам благодарен за ликбез. Позвольте еще один вопрос?

— К вашим услугам. Только, учтите, дорогуша, бесплатные консультация я провожу в исключительных случаях.

— Учел.

— Тогда спрашивайте.

— В списке, который я получил от одного человека, не будем уточнять, вы сами знаете от кого, стоит и ваша фамилия. Как это объяснить?

— Очень просто, Я вам уже представился. Профессия адвоката подразумевает действия по защите права своего клиента. А имя клиента адвокат называть не обязан. Мало того, дорогуша, в ряде случаев за разглашение имени клиента нашего брата наказывают тюрьмой.

Голенев пожал руку Лапочкина, и они разошлись в разные стороны. Через пять минут Олег вернулся в офис, где его уже ждал «электрик» Валя. Он молча уложил деньги и пепельницу обратно в свой чемодан и так же молча покинул кабинет. Голенев проводил его спину взглядом и услышал звонок.

— Олег, говорит Скворцов.

— Слушаю тебя, Сережа.

— Ты интересовался фамилией Лапочкин?

— Да, и продолжаю интересоваться.

— Так вот, девичья фамилия его жены Калымова. Она родная сестра Дмитрия Прокопьевича. Тебе все ясно?

— Вполне. — Олег поблагодарил майора и положил трубку. Дмитрий Прокопьевич Калымов возглавлял Лазоревский районный комитет партии. Теперь имя клиента адвоката Лапочкина для Голенева перестало быть тайной.