Войдя в комнату, гость внимательно осмотрел сначала Гродова, затем Валерию и только потом, поиграв желваками, процедил:

– Капитан Крамольников, с вашего позволения, товарищи. Не путать с Раскольниковым, – а как только Гродов представился и пожал протянутую руку, тут же обратился в Валерии: – Смею ли я поинтересоваться вашим званием?

– То есть каким таким… званием? – артистично опешила девушка.

– Тем, которое вам было присвоено в контрразведке.

Чтобы сгладить неловкость ситуации, Волчица тут же пригласила гостей к столу, но все трое не спешили воспользоваться ее гостеприимством.

– Ах, вот оно что: в контрразведке? Как у медсестры у меня есть звание сержанта медицинской службы, которое меня вполне устраивает.

– Медицинской, говорите, службы? – недоверчиво уточнил Крамольников, упреждая Дмитрия и галантно предлагая стул сначала Валерии, а затем и Елизавете.

– А что в этом предосудительного? Не всем же быть чекистами или артиллеристами. Но когда мне предложат службу в контрразведке, потребую, чтобы сразу же присвоили звание капитана, равное вашему, капитан Крамольников, – а немного замявшись, язвительно добавила: – и вашему, капитан береговой службы Гродов.

– Задавая этот вопрос, я всего лишь намеревался выяснить, являемся ли мы коллегами.

– Вот только задали вы его так, словно сами принадлежите к вражеской разведке. Да к тому же подозреваете, что то ли меня к вам, то ли вас к нам – заслали, – озорно улыбнулась Валерия на сдерживающий взгляд Гродова, которому такой выпад показался слишком неосторожным.

Крамольников тоже перехватил его взгляд и, восприняв как знак поддержки, тут же обратился к нему:

– Профессиональная привычка, черт возьми, которая уже не раз подводит меня в общении с женщинами.

– Если вы считаете, что прямо, в лоб, задавать подобные вопросы даме, да к тому же в присутствии посторонних людей – это профессионально… – пожал плечами Гродов. – Впрочем, в артиллерии все проще: засекаешь цель, определяешь дальность, делаешь поправку на силу ветра и износ орудия…

– …И «половинишь вилку»[38], – кивнул энкаведист.

– Вот именно, «половиню», чтобы все по науке, как в училище натаскивали.

– Благоразумно не стану уточнять, в каком именно.

– В обычном, артиллерийском. Но даже мне, флотскому комендору, понятно, что демонстрировать какую-либо профессиональную привычку для разведчика – непрофессионально.

– Принимается, артиллерист, принимается… Я – сотрудник кабинетный, – внимательно проследил Крамольников за тем, как Дмитрий разливает вино, – на службе и дома вращаюсь в основном в своих кругах, в которых теперь уже – сделал он ударение на словах «теперь уже» – не очень-то напрягаешься. Тем не менее первый тост у нас всегда – «За Родину, за Сталина!», а второй – «За бдительность и заветы товарища Дзержинского!». Судя по тому, что творится сейчас у наших границ, первый тост наш тоже будет – «За Родину, за Сталина!» и, конечно же, за бдительность! Без этого никак нельзя.

«Держится он вполне естественно», – подумалось Гродову. Речь безупречно русская, с хорошо знакомым ему, характерным московским произношением. Поведение тоже раскованное, компанейское. Неужели так способен вести себя человек, которого только что перебросили из-за рубежа и для которого провал означает только одно – смерть в подземельях НКВД? Правда, лицо его с явным налетом аристократизма, да и манеры напоминают те, которые приходилось видеть в кино и в театральных постановках о царских и белых офицерах. И все же скорее всего Крамольников – не тот человек, появления которого так терпеливо, по-охотничьи, ждет полковник Бекетов.

– Мундир на вас хоть и морской, но батарея, как я понял, сухопутная?

– Береговая.

– Понятно: дальнобойная, стационарная… Корабельные орудия, установленные в береговых бетонных капонирах. И бьют, наверное, километров до сорока.

Крамольников не спрашивал, а утверждал, но при этом очень пристально наблюдал за поведением капитана и медсестры, которые сидели по ту сторону стола.

– Не стану возражать. Приблизительно в этих пределах, – неохотно согласился Гродов.

Любые сведения, связанные с его артиллерийским комплексом, считались засекреченными, но в первые же дни комиссар батареи с горечью признал: «Несмотря на всю секретность, любой мальчишка из любого окрестного села сообщит вам, что снаряды наши улетают на сорок километров. Мы, конечно, пытались запускать дезинформацию, но уже поздно».

– Теперь, когда запахло порохом, на такие батареи будут возлагать особые надежды. Иначе как надежно прикрыть подступы к Одессе с моря? Особенно с западной стороны побережья.

– Если уж надежно перекрывать подступы к заливу, то делать это следует с двух сторон – с запада и востока, – простовато возразил Гродов. – Одесский залив настолько широкий, что совершенно не приспособлен для устройства в нем гавани, пришлось строить искусственный мол, искусственную стену «волнореза». Теперь и прикрывать его во время боевых действий тоже будет непросто.

– Понятно, что одной вашей батареей прикрывать город с востока будет сложновато. Впрочем, говорят, что там их уже две?

Гродов понял, что Крамольникову хорошо известно о существовании второй батареи, расположенной почти на пятнадцать километров ближе к городу, и что это уже проверка.

– И ходят слухи, что собираются строить третью, – уклончиво ответил он, так и не поняв до конца: то ли этот заезжий чекист оказался здесь случайно и, по привычке, пытается провоцировать его на предмет утечки секретных данных; то ли перед ним, в самом деле, вражеский агент?

Впрочем, решил он, пусть над этим ломают голову полковник Бекетов и его люди.

– Только вряд ли успеют построить, опять же, исходя из того, что происходит на границах. Это ведь не полевую батарею расположить, которую бойцы разворачивают и приводят в боевое состояние в течение каких-нибудь десяти минут. Насколько мне известно, у вас там целый подземный городок – с казармами, своей электростанцией, с мощным складом снарядов…

– Вы ведь прекрасно знаете, что все эти сведения секретные, как и само месторасположение.

– Не паникуйте, капитан: мы общаемся в узком кругу, в моем присутствии. Впрочем, вы, комендор, правы: сейчас не время удовлетворять праздное любопытство. А вы удивительно красивая женщина, Валерия, – мгновенно переключился на другую тему Крамольников, словно бы уловил сомнения комбата. – Медсестра – это не для вас, мелковато. Почему вам лучше пробовать себя не в театре, а в кино.

– Сама понимаю, что медсестра для меня – мелковато, – охотно согласилась Лозовская, – поэтому буду продолжать учебу в мединституте.

Пресекая ее дальнейшие фантазии, Крамольников решительно покачал головой.

– Вы не поняли меня, Валерия. Речь идет об искусстве, о славе, достойной памяти Веры Холодной и других великих актрис.

– Во-первых, кроме Веры Холодной, никаких других имен великих актрис я не знаю, а во-вторых, нет во мне ни актерского таланта, ни увлеченности театралки.

– Нужно только ваше желание, и все решится как бы само собой. Когда на экране появляется женщина такой красоты, – нагло флиртовал энкаведист, или кем он там был на самом деле, демонстративно не обращая внимания на присутствие Гродова, – никому и в голову не приходит следить за качеством ее игры. К черту детали: все и так очарованы.

«А ведь мне придется оставить Валерию в его обществе, – почти с ужасом осознал Гродов, посматривая на часы. Отведенные ему тридцать минут уже были на исходе, и теперь он обязан был оставить это странное собрание. – Может, прямо сейчас и пристрелить его? И, как говорит сам Крамольников, «к черту детали»!

Когда Гродов объявил, что уходит, Лозовская поднялась, чтобы выйти вместе с ним или просто провести его, но хозяйка решительно опередила ее.

– Посидите еще, Валерия, – настойчиво произнесла она. – Составьте нам компанию, все равно торопиться вам некуда. Я сама проведу вашего кавалера. – И, церемонно взяв Дмитрия под руку, провела его через зал. Оказавшись рядом с ним в тесной прихожей, она сама надела ему на голову фуражку, прижавшись при этом к нему всем телом, обволакивая его духами и пышной грудью. – Вы вполне можете приходить сюда и без вашей спутницы, – выдохнула она ему на ухо. – По выходным, по вечерам. С молодыми, да еще с такими гордячками, как Валерия, всегда много мороки. Разве я не права?

– Сто раз правы.

– А здесь у вас всегда все будет, как надо, как положено, – храбро поползла рука женщины по его бедру. – Без капризов и жеманничания.

– Чтобы всякий раз сталкиваться с Крамольниковым? – задал Дмитрий тот важный для себя и для операции вопрос, ради которого все еще терпел физическую близость этой дамы.

– Ну что вы, капитан?! Не тот случай. Давно прожитые страсти. Тем более что он здесь человек временный, буквально на три-четыре дня, после чего опять исчезнет на целые годы. И потом, вы еще ни разу не побывали со мной в постели, а уже так непростительно пылко ревнуете. Главное, что вы – в моем вкусе, а значит, мы с вами обо всем договоримся, все уладим. Мы – умудренные жизнью, опытные люди. У нас все наладится. При этом ваши отношения с мадмуазель Лозовской меня совершенно не интригуют. Совершенно. Я что, не права?

– Не просто правы, но и по-житейски мудры, – вежливо отмахнулся от нее Гродов.

– И когда мне вас ждать?

– В ближайшие дни, – обронил комбат только для того, чтобы Волчица поскорее оставила его в покое, хотя и вынужден был признать, что близость этой женщины уже начала возбуждать его.

– Вот и чудненько. Контрольное время – восемь вечера. Приемные дни – среда, суббота, воскресенье. Устраивает?

– Пока что только приму к сведению.

– К сердцу, капитан, к сердцу, – прильнула она к Дмитрию, обнимая его уже со спины и пытаясь заглушить этими словами задорный смех оставшейся за столом пары.

Приближаясь к мотоциклу, у которого его ждал ординарец, Гродов заметил неподалеку, у какого-то складского строения, мужичка, который, пристроившись у ворот со своим собственным мотоциклом, делал вид, что осматривает мотор. Как только капитан уселся в коляску, мужичок тоже вскочил на свой мотоцикл, словно в седло пони, и погнал его, составляя эскорт.

«Если это человек Бекетова, то очень уж грубая работа, – решил для себя капитан. – Если же это человек Крамольникова, то действия его просто бессмысленны. Разве что меня пытается выслеживать любовник Волчицы или же некий ее личный страж».

* * *

С полковником Бекетовым они встретились в генеральской комнатке гарнизонной офицерской столовой, которая по вечерам превращалась в некое подобие ресторанчика. Даже если бы за ним действительно следили, то его визит в столовую особых подозрений вызвать не должен был. Зайти в офицерскую столовую без пропуска случайный человек тоже не смог бы.

Внимательно выслушав доклад капитана за заранее накрытым столом, полковник был слегка озадачен тем, что гость, который появился в логове Волчицы, предстал перед ней в форме капитана КНВД. Против этого человека срабатывало то, что на самом деле энкаведисты крайне редко засвечиваются в подобных компаниях в своей не очень-то популярной в народе форме. Но, с другой стороны, чем черт не шутит? Поэтому решил, что на всякий случай придется выяснять через местное чекистское начальство, а есть ли в Москве офицер-чекист с описанной внешностью и под фамилией Крамольников?

– Дело в том, – попытался прояснить ситуацию полковник, – что агенты контрразведки, которые вели наружное наблюдение за подходами к дому Волчицы, были сбиты с толку появлением и странным поведением того самого мотоциклиста, который поначалу увязался за твоим мотоциклом, а затем таинственно растворился где-то в переулках и дворах-муравейниках Молдаванки. Сам же Крамольников появился неожиданно, подкатив в кабине какой-то грузовой машины, скорее всего попутной, принадлежность которой сейчас устанавливается, к самой арке двора. Ну а дальше, к черному входу в квартиру, прошел в плащ-палатке. Более грубо следить за ним мои бойцы опасались, дабы не выдать себя, не вспугнуть.

– Арестовывать его тоже не собираетесь?

– Ни в коем случае. Ни его, ни Волчицу. Может, этот человек – обычный связной, а тот, настоящий гость логова, всего лишь проверяет на нем явку, запуская его, как на живца. И потом, есть подозрение, что саму Волчицу сигуранца используют, что называется, «вслепую», эксплуатируя ее страсть к салонной жизни, ее тяготение к истокам познания румыно-молдавской культуры. Но при этом, как выяснилось, всячески подбрасывает ей через вечерние взносы и пожертвования доброжелателей немалые суммы денег.

– Похоже на то, – согласился капитан. – К сонму нуждающихся тружеников ее не причислишь, а салонные столы наверняка обходятся недешево. Но и брать ее прямо сейчас не стоит. Как любит говорить в таких случаях мой старшина батареи, «дурное дело – не хитрое».

– Вот и я с трудом остудил горячую голову своего начальника, отстояв личное право не пороть горячку, а выждать, отследить, а главное, внедрить в число ее подруг Валерию Лозовскую. Кстати, как она вела себя, наша красноармейская аристократка Валерия?

– Даже если бы у нее было сугубо пролетарское происхождение, все равно я чувствовал бы, что рядом со мной баронесса или графиня. Причем она даже не играет, в ней все это заложено. Ну, разве что в каких-то моментах чуть-чуть подчеркивает…

– Волчица тоже вроде бы не переигрывает. Во всяком случае, так мне докладывают.

– Ей нет смысла переигрывать. Она и так вся – из апломба, из гордыни и мнительного величия. Хоть сразу надевай на нее корону императрицы. Да и собой она – женщина видная.

– Вот и я говорю: жалко такую в расход пускать. Во всяком случае, торопиться не стоит. А тем временем будем считать, что операция «Троянов вал» уже началась.