Ну и что дальше? И есть ли оно, это дальше? Дальше и дольше? Говоришь, три дня? Три так три. Ты знаешь больше меня, погляжу. Если б я не понимал, что мы заказали джип и водителя на три дня, и если бы не понимал, что в сей момент движемся в сторону Ротанга, я бы не сумел сейчас догадаться и не сумел бы поверить тебе, сколько времени, Франсуаза, провели мы в долине Спити. Три так три. Пусть будет три, если день, как единица времени, еще не потерял смысла.

А по-моему, уже давно потерял. Иначе невозможно уместить, сколь бы ни был долог каждый из них, в три пусть даже не по-нашенски емких дня все те новые горы и новые пропасти, бесконечную дорогу в оба конца, бурлящую Чандру, сменившую Спити, что разлилась по плоской равнине миллионами проток, сверкая на солнце. Может ли за три дня не земля даже, а, сказать точнее, сухая поверхность земли, абсолютно, казалась бы, мертвая, начать оживать на глазах красками, каких не знает язык, а иссохшие прутики, торчащие из-под камней, – распускаться цветами? И может ли за три дня так измениться дорога?

О том, что Ротанг Ла частично открыт (для фур и для джипов), мы узнали утром еще – от водителя встречного джипа. Мы возликовали, но водитель, похоже, не разделял нашей радости. Два джипа стояли рядом, наш на краю пропасти, водители разговаривали через открытые окна, тот возбужденно рассказывал о пережитом, а наш озабоченно качал головой. Частью моего сознания я был далеко, где-то среди скалистых возвышений, фигур выветривания, спускающихся строем к реке, – оттуда я видел две крохотные белые крапинки, наши машины, почти слипшиеся боками на царапине нечеткой дороги, а другой частью своего «я» я был здесь. Эва как, подумал еще, а ведь я и не медитировал вовсе. В том джипе сидели немолодые авантюристы, похоже японцы, с каменными, мертвецки неподвижными лицами. Трогаясь, наш сказал: «Трудная дорога». Это одно из немногого, что он способен произнести по-английски. Но он понимает английский язык или делает вид, что понимает. Нам с ним повезло. Нам жутко повезло с этим водителем. Он знает эту трудную, плохую дорогу, ее особенности, ее характер, он чувствует ее, он молится за рулем, когда проезжает опасные места, осыпи и размытости, равно как и святые места, равно как и мосты. На середине моста он обязательно дает короткий, точечный гудок, приветствуя, должно быть, каких-то духов, божеств. Что дорога плохая, нам сказали в Кейлонге еще, и будет лишь размываться, пока не растают снега (все ссылаются на аномальный снег в конце мая – начале июня). Другой бы не поехал, а он согласился, потому что в Казе у него взрослый сын – есть случай повстречаться. Он не был в Казе с прошлой осени, когда завалило дороги. А нас только вези. В долину Спити очень хотел Командор, а мы хотим туда, куда он хочет.

Просто еще не сезон, Франсуаза. А в другие времена года здесь вообще не проехать.

Впрочем, до первого перевала было терпимо, ручьев через дорогу бежало не много. Здесь по этой грунтовке от селенья к селенью даже ходит автобус.

Кстати, автобус. Представь: красный, нарядный автобус. Он выезжает из-за поворота, из-за уступа – лоб в лоб. Слева стена, справа пропасть метров так сто пятьдесят. Я прикидывал ширину этой грунтовки – одна полоса. Крачун говорит, полторы – по крайней мере на повороте. Хорошо, полторы – когда поворот. А иначе – чудо, и только. Одна и четверть… Я не представляю, как можно разъехаться. Движение левостороннее, как бы то ни было, нам прижиматься к стене, – ан нет, мы уступаем автобусу. Когда наш резко подает назад, мы все кричим «а-а-а-а!» Он останавливается, я даже боюсь сказать, у самого края. Я смотрю вниз и не вижу под собой ни дороги, ни края дороги. Я вижу реку далеко внизу, реку и камни. Главное, я не понимаю, что он придумал. Может, мы ошиблись в нем, может, он самоубийца. Лучше не придумать места для сведения счетов с жизнью. Горы, огромное небо, красота неземная… И я снова гляжу на нас откуда-то из непонятного неотсюда. И мною овладевает странное безразличие. Если думаешь, что я думаю о тебе, это далеко, дорогая, не так. Просто думаю: куда несет нас?.. зачем? (Значит, если опосредованно, то о тебе тоже. Ну да.)

Он говорит: ноу проблем (это он говорит).

Автобус движется на нас, я вижу, именно вижу: он нас чуть-чуть подтолкнет, и нас на дороге нет. А еще вижу, что вижу: бок автобуса. Но наш водитель тоже берет на него, метя, кажется, автобусу в бок – и не успевает попасть, не успевает задеть, иными словами, они успевают разъехаться. Это какой-то фокус – как будто перед тобой на секунду растянули, как резинку, пространство.

Люба закричала: браво! Командор захлопал в ладоши. Крачун – наш с тобою биограф, великий психолог – икнул. А я только почувствовал пустоту внутри себя, словно где-то остался не здесь. Ничего не шевельнулось во мне, будто нечему было во мне шевельнуться.

В селении перед первым (с этой стороны) перевалом водитель остановился проверить колеса. Некий человек настойчиво предлагал мне починить ботинки. Он прозревал в них скрытый дефект. Я не поддался. Потом мы долго серпантинили на перевал, потом, побыв наверху около нарядных ступ (снег за три дня здесь растаял почти наполовину), долго и мучительно спускались вниз, отматывая петли серпантина одну за другой. Дорога была вся в ручьях, на нее сползала скользкая грязь, она уже не походила (дорога) на грунтовую даже, а не поймешь, какою была. Но мы были не одни. С высоты было видно, что подтягиваются джипы – там один, там другой, там далеко третий, – верный признак, что Ротанг Ла пропускает.

Не надо было останавливаться внизу. В крохотном сезонном селении на три-четыре, условно говоря, строения (прямоугольник невысоких каменных стен с палаточным шатром сверху) мы, поверив дорожной рекламе, решили поесть. Дал нам готовили около часа. Мы потеряли время, солнце высоко взошло, потеплело и с гор потекло уже не ручьями, а реками.

Хорошо ехать по воде, когда понизу. Хорошо, когда горная дорога ведет сквозь сошедшую лавину по проделанному в ней коридору, – колеса в воде, с обеих сторон высокие стены, над машиной свисают громадные сосульки, но есть уверенность, что не упадешь в пропасть. Уверенность пропадает, когда лавина заканчивается. Те же камни под колесами и та же вода, но высота, высота…

Хорошо смотреть на противоположную сторону ущелья. Живописнейшие водопады низвергаются один за другим. Иначе – когда они падают на дорогу с твоей стороны. Вот тогда я и подумал, что Лех – Манали – это так, это терпимо. Неужели так и будет – по нарастающей?

Молился водитель почти незаметно – он тихо проборматывал что-то типа нашего «была не была» и делал стремительный жест рукой, настолько стремительный, что я, рядом сидящий, едва замечал это. Он стал жаловаться на что-то, мы разобрали на что – на тормозные колодки: намокли.

Проблема с тормозами на горной дороге – милое дело, Люба сказала. Ничего, сказал Командор, никуда не денемся.

А что думает Франсуаза? – спросил меня наш с тобою биограф. Я промолчал.

А в самом деле, что ты думаешь? Ты ничего не думаешь.

Странно, я перестал бояться. Адреналин, что ли, перестал вырабатываться. Ты в этом понимаешь что-нибудь, нет?

А ведь по крайней мере два раза было очень опасно. Объективно опасно. Первый раз, когда поток воды обрушивался на дорогу, уже не похожую на дорогу из-за вывороченных камней, лежащих грудою на пути. Далее – в пропасть низвергалась вода. Люба сказала: не надо. А внутри меня кто-то спросил: поедет? Нет, не спросил – сказал: поедет. И он, буркнув свое молитвенное вроде как «была не была» и вдавив педаль газа, повел, вцепившись в руль, под этот поток, да одним колесом по склону груды камней – накреняясь и почему-то не опрокидываясь. Если бы мы застряли там, нас просто снесло бы вниз. Нас и сносило, но он как-то вывернул, вывернув руль. Это загадка, почему не снесло и не перевернуло.

Другой раз вода, чтобы низвергнуться в пропасть, не падала сверху, а неслась на дорогу потоком из расщелины сбоку. Размыв был довольно велик: в ширину – безусловно, а в глубину – трудно прикинуть на глаз. Ничего. Тем же манером проехал.

Крачун сказал, что он поседел (забыв о том, что он без волос). Люба сказала, что больше ей нечего в жизни бояться.

Я подумал: а ревности мужа?

Перед подъемом на Ротанг Ла водитель просил нас – мы не сразу поняли что – сделать крюк, чтобы помолиться у придорожного храма. Йес, йес – догадались мы, чего он хотел. Мы доехали до этого храма. Он вышел, постоял у ворот секунд пятнадцать, не больше, опустил монетку в щель – там была, мы увидели, щель в стене – и вернулся за руль. Он не был буддистом. Здесь уже появлялись индуистские храмы. Что за храм и кому, я не успел рассмотреть из машины, да и что бы я рассмотрел? Тронулись. И хорошо. Хорошо, что он помолился.

Мы поднимаемся на Ротанг.