Социальный приют оказался именно тем жильем, в котором она и хотела оказаться, чтобы собраться с мыслями. Встретил ее в этом небольшом, на один подъезд и всего-то в шесть этажей, доме пожилой мужчина, который подтвердил, что звонил пан Людвиг из полиции и сказал, что прибудет женщина из России.

– Без документов, – добавила Ефросинья.

– Именно так. Вот тебе, дочка, ключ, номер твоей комнаты двадцатый. Ты хорошо меня понимаешь?

– Очень хорошо.

– Второй этаж направо. Света, правда, в коридоре нет, все не починят никак.

– Ничего, я справлюсь.

– Туалета два, находятся в концах коридора на каждом этаже. На третьем этаже кулер с водой. Больше удобств нет, – стукнул ключом по столу старик, словно ставя жирную точку.

У Фроси, конечно, глаза несколько расширились от известия, что туалета в номере не будет.

– А душ? Ванная? – спросила она.

– Ванной нет, конечно, а душ имеется. – Старик как-то неопределенно показал рукой. – В левом крыле каждого коридора, только на ночь вода горячая отключается. Экономия.

– Я понимаю.

– Белье постельное там чистое, кое-какие необходимые вещи в номере найдешь.

– Спасибо.

– Ты что такая грустная, дочка? Да, у нас тут не ахти, но это всегда вынужденная мера. Большинство людей не задерживается здесь надолго. Все ведь лучше, чем остаться под открытым небом.

– Несомненно, – не меняя выражения лица, ответила Фрося.

– А ты-то как здесь оказалась? Жертва воров? – полюбопытствовал старик.

– Сами ответили. А какой здесь контингент?

– Чего?

– Люди тут какие? Кто живет? – спросила Фрося, которую почему-то стало потрясывать.

– Так это, – почесал седой затылок дед, – спят все, слава Деве Марии…

Его ответ показался Фросе исчерпывающим, и она удалилась на цыпочках, словно боясь разбудить кого-либо из постояльцев социальной ночлежки. Лифта в этом шестиэтажном здании не было вовсе, но ее, жительницу второго этажа, не волновало его отсутствие. Половицы жутко скрипели, в здании пахло затхлостью и каким-то химическим реактивом. Где-то слышались грубые голоса, явно на повышенных тонах.

Фрося свернула направо и лоб в лоб столкнулась с какой-то женщиной.

– Ой! – рухнуло ее сердечко вниз. – Извините! То есть… – Фрося перешла с русского на все известные ей языки, принося извинения и желая доброго сна.

Женщина ничего не ответила, посмотрев мутными глазами сквозь растрепанные, не первой свежести волосы, и сплюнула на пол.

Фрося поспешила удалиться, всматриваясь в номера над каждой дверью. Делать это было очень трудно при таком плохом, то есть никаком освещении.

– Двадцатая следующая! – гаркнула вдруг женщина, так и оставшаяся стоять у лестницы худой тенью.

– Спасибо, – ответила ей Фрося.

Затем на ощупь вставила ключ в какой-то допотопный замок и всего один раз повернула его. Дверь с жалобным скрипом открылась. Девушка постаралась как можно быстрее юркнуть внутрь. Ее обрадовало, что странная, бомжеватого вида женщина говорит по-русски. И почему-то не удивило, что та знает, куда поселили новую постоялицу.

В номере свет был. Правда, мутный и неяркий, от одной лампочки под простым белым плафоном. Примерно так Фрося представляла себе «одиночку» в тюрьме, хотя слышала, будто тюрьмы за границей в лучшем состоянии, чем российские. Пол из широких светлых досок, светлые стены в следах от убитых мух и комаров. Самая простая, не сказать, убогая кровать с мрачным темно-зеленым покрывалом. Стол из фанеры, стул и шкаф, вот и вся мебель. А что, собственно, надо, чтобы переночевать? Вообще одна кровать. У попадающих сюда людей нет еды, чтобы положить ее на стол, и одежды, чтобы повесить в шкаф. Тронул Фросю и еле дышаший замок в хлипкой двери, которую можно вышибить ногой, сломав в мелкие щепки одним ударом. Кровать была застелена, и на металлической спинке кровати висело одно полотенце.

«Вот это развлекуха! – подумала Фрося, присаживаясь на кровать и сразу же продавливая старый матрас. – Лежать буду, как в гамаке. Жалко, не послушалась Васю и не пошла с ним…»

После того, как вечеринка закончилась, Василий был вынужден вместе с Фросей вынести «бездыханное» тело Вацлава из кафе.

– Ну и куда его? – спросил парень.

– Домой бы отправить, только я не знаю, где он живет.

– Он же из полиции? Так, может, позвонить туда? Пусть его забирают, – здраво предложил Василий.

– Жалко. Вроде Вацлав и так уже на испытательном сроке, все знают про его грех, а тут мы поставим финальную точку в его карьере. Я бы не хотела подводить его. Хочу уехать домой, а с его пьянством пусть разбираются другие. Официантка сначала вроде была готова пристроить его при кафе, но потом что-то воспротивилась… Надоел, видимо, всем.

– И куда теперь? Мне уже тяжело его держать, – вздохнул Василий. – Ближайшее, что могу предложить, – к нам в цирк.

– Клоуном? – уточнила Фрося.

– В вагончик с оборудованием и хозяйственными мелочами. Там есть маленький диванчик, на нем он и скоротает время.

– А его там львы не съедят? – усмехнулась Фрося.

– Туда никто не ходит. Я там основной хозяин, – заверил Вася.

На том и договорились. С большим трудом, прибегнув к помощи сердобольного прохожего, втроем они отбуксировали тело Вацлава в маленький хозблок и положили на пыльный диванчик.

– Ты тоже можешь здесь оставаться, – не очень уверенно предложил Василий. – Большего предложить не могу.

Словно услышав эти слова, полицейский захрапел со страшной силой, и Фрося содрогнулась.

– Нет уж, спасибо, я в приют. Тем более что туда уже звонили, меня там ждут.

– Я провожу, – вызвался тогда Вася.

И вот сейчас она уже не знала, где ей лучше было остановиться. Сразу же вспомнилась великолепная библиотека Владислава, а еще больше его мягкий и красивый взгляд.

«Чего я, действительно, словно дикая? Другие бабы на мужиков сами вешаются, горы сворачивают, чтобы добиться своего мужчины, а я убегаю от него. Ведь жизнь уже подтвердила, что никто, кроме него, мне не нужен. К тому же знаю, что он свободен. Чего мне еще не хватает? Обрадовалась бы, приняла бы его приглашение! Так нет, взяла и упустила! А все моя гордыня, никак не отпускает. Я так и продолжаю брыкаться, жизнь меня ничему не научила. Сидела бы сейчас в его шикарном доме, поплакалась бы ему в жилетку, и не осталось бы у меня никакого долга. Хотя Влад и так деньги предлагал. Нет, мама была права, я сама усложняю себе жизнь», – не очень радостно размышляла Ефросинья.

А может быть, она и должна была волею судеб оказаться в таком вот месте, как социальная ночлежка, чтобы в голову пришли правильные мысли?

Тут до ее слуха дошли какие-то странные звуки – словно кто-то вошел к ней в комнату и спокойно расхаживает по ней. Ее спина мгновенно покрылась потом, а руки похолодели. Фрося испуганно огляделась, но никого и ничего не увидела. Наконец поняла, что это где-то за стенкой ходил ее сосед.

«Ну здесь и слышимость! Ужас просто! Если он пукнет, до меня звук донесется! Здесь стены, что ли, из картона? Я всю ночь промучаюсь. Да и спать не могу, не приняв душ». Фрося тяжело вздохнула, поднялась и вышла из своей комнаты, передвигаясь все так же на цыпочках, поскольку понимала, что некоторые асоциальные элементы могут слышать ее телодвижения.

Накинув полотенце на плечи, девушка трусцой побежала налево по коридору. Душевую комнату она нашла быстро по мокрым следам на полу. Пахло сыростью и несвежими, гниющими тряпками. Пол и стены оказались выложены светлым кафелем, расколотым и треснувшим во многих местах. Окно было открыто, и в помещении стоял промозглый холод. Фрося попыталась закрыть створки, но их перекосило. Вода капля за каплей падала из крана в проржавевшую низенькую ванну. В зеркале отразилась Фросина унылая и испуганная физиономия. Она включила воду на всю мощность, но эта мощность воплотилась в тонкой, хилой, абсолютно без напора струйке, еле-еле текущей с недовольным хлюпаньем.

– Твою мать… – почему-то вслух произнесла Ефросинья, что совсем не подобало писательнице и вообще интеллигентному человеку. – А это корыто кто-нибудь моет? А что, если здесь мылись люди, у которых вши? Как я встану туда ногами без резиновых тапочек? Я ведь точно схвачу какую-нибудь заразу!

Фрося, дрожа всем телом, разделась и прямо в туфлях вступила на пол ржавого поддона. Так и стояла голая, в туфлях, и, превозмогая дикий крик, который разбудил бы весь этаж, обливалась холодной водой. Просто обливалась, так как мыла здесь не было. То есть не было того мыла, которым можно было бы помыть даже руки, не то что тело. Нечто, напоминавшее собачью какашку, лежало на краю ванны в лужице неприятного зеленоватого цвета, а ничего другого мылящегося в поле зрения не наблюдалось. Пришлось тереть свою кожу, покрытую мурашками, холодными пальцами, пытаясь смыть грязь и пот. Со стороны это выглядело, наверное, так, будто она очень сильно замерзла и теперь не моется, а растирается от холода на морозе.

На какое-то мгновение Фросе вдруг показалось, что кто-то поблизости поет. Снова навалился испуг, только вот похолодеть от него не получалось – дальше было просто некуда. Наконец она сообразила, что сама и подвывает, а звук гулко разносится по душевой. Решив, что хватит с нее уже такого душа, Фрося выключила воду и в мокрых туфлях вылезла на кафель. Но тут же поскользнулась и растянулась на невероятный шпагат как была – в чем мама родила.

– Мать твою! – снова выругалась она, еще не понимая, целы у нее кости или не совсем.

С трудом поднялась, хромая на одну ногу, доковыляла до своей одежды. С трудом натянула ее на холодное и мокрое тело, а сверху накинула короткое полотенце. Тяжело вздохнула: «Ничего не скажешь, приняла душ, получила удовольствие… Набила себе шишки, хорошо еще не сломала шейку бедра…»

Потом вернулась к себе в комнату и, уже не думая, есть ли в постельном белье клопы или блохи, прямо в одежде залезла под одеяло и покрывало. Была бы возможность, залезла бы и под матрас.

«Все… Надо попытаться поспать, а уж завтра думать, что делать дальше», – Фрося насильно смежила веки и попыталась убить время, то есть заснуть.