— Я пригласил сегодня членов правления, чтобы уважаемые господа познакомились с нашим новым секретарем. Секретарь Санд перешел к нам непосредственно из министерства восстановления, где он занимался среди прочего вопросами, связанными с нашей отраслью. Он обладает, таким образом, сведениями, которые, без сомнения, принесут нам большую пользу, а поскольку он, по-моему, еще и толковый, способный молодой человек, то, я уверен, день, когда мы решили принять его, навсегда останется в нашей памяти. Я хочу поэтому сказать секретарю Санду от имени правления: «Добро пожаловать!» — и выразить надежду, что его работа в Объединении станет источником радости как для него самого, так и для всей отрасли. Добро пожаловать!

— Большое спасибо, — поблагодарил Эрик.

— Так вы, значит, из министерства восстановления? — спросил у Эрика фабрикант Нильсен, кассир Объединения. — Я считаю, что отчисления в наш фонд были просто скандально малы!

— Такие вопросы я один не решал, — ответил Эрик в полном соответствии с истиной.

— Поскольку вы из этого министерства, — сказал директор Тайльхольм, — то, может быть, вы сможете мне объяснить, почему нам постоянно отказывают в разрешении на импорт подвесных насестов, а предлагают, взамен покупать жестко закрепленные? Должна же тут крыться какая-то причина.

— Не думаю, чтобы запрет министерства имел сколько-нибудь серьезное основание, — сказал Эрик.

— Но кто отклонял наши просьбы, уж не вы ли?

— Нет-нет! — Эрику становилось не по себе. — Их отклонял начальник отдела.

— Хорошо, но ведь повсеместно принято обосновывать отказы той или иной веской причиной, — упорствовал директор Тайльхольм. — Если уж вы перешли к нам, то должны рассказать все, что знаете об этом.

— Насколько мне известно, — начал Эрик, чувствуя, что без того или иного объяснения тут не обойтись, — на то имелась лишь одна причина. У начальника отдела была любимая канарейка, которая однажды свалилась с подвесного насеста и сломала себе лапку.

Это разоблачение Эрика привело собравшихся в сильнейшее волнение. Начался беспорядочный обмен мнениями. Все сошлись на том, что скандален сам факт: такого рода случайности влияют на решения, выносимые министерством.

Эрик сказал, что он совершенно с ними согласен.

— Итак, — произнес директор Аллерхольм, когда собравшиеся успокоились, — секретарь Санд отныне будет вести текущие дела Объединения, а среди прочего и переговоры с государственными учреждениями, и, я полагаю, он достигнет прекрасных результатов.

— Но вы должны позаботиться о том, — добавил директор Тайльхольм, — чтобы нам поставляли не только сырье, но и оборудование. Иначе создавшаяся ситуация не изменится.

«Поставки оборудования», — отметил Эрик в блокноте.

— И попытайтесь в конце концов выбить хоть немного крытых кормушек, — сказал фабрикант Нильсен. — ¹ Нам никак не удается получить разрешение на их закупку, в то время как открытые покупать разрешают.

«Закрытые кормушки», — записал Эрик.

— Интересно, зачем нам закрытые кормушки? — возразил фабрикант Оттесен. — Это уже пройденный этап. Открытые гораздо практичнее.

— Но не для юрков, — сказал фабрикант Нельсен.

— Почему же, — вмешался директор Аллерхольм. — Как раз юрки и предпочитают открытые кормушки.

— Как вы можете это говорить! — раздраженно воскликнул фабрикант Нильсен. — Юрки открытых кормушек терпеть не могут.

Эрику в ходе разгоревшейся дискуссии так и не удалось уяснить для себя, должен он искать закрытые кормушки или нет. Поэтому перед записью о кормушках он добавил «возможно», а после этого в скобках — «для юрков». Такой оборот событий ему совсем не нравился.

— Еще у кого-нибудь есть вопросы? — спросил директор Аллерхольм.

Вопросов не было ни у кого, за исключением Эрика, но он решил, что к нему директор Аллерхольм не обращался.

— Итак, я надеюсь, — продолжал Аллерхольм, — что мы уже к следующему заседанию правления сможем отметить первые результаты деятельности нашего секретаря. А вы как полагаете, можем мы на это рассчитывать? — улыбнулся он Эрику.

— Я сделаю все, что в моих силах. — Эрик вполне сознавал, что дает более чем скромное обещание.

* * *

Вряд ли можно утверждать, что переход Эрика в сферу частного предпринимательства стал в итоге какой-то ужасной и невосполнимой потерей для министерства восстановления народного хозяйства. Но в той ячейке министерского аппарата, где он служил, отсутствие его жестоко о себе напоминало — вести морской бой вдвоем было бесконечно скучно.

Петер с Пребеном пробовали первые дни продолжать игру, но вскоре оставили эти попытки. Дело не только в том, что из игры исчез азарт. С уходом третьего игрока пропал особый, непередаваемый тон общения, без которого игра сильно теряла в своем обаянии. Оскорбления повисали в воздухе, не оказывая никакого действия. Они скорее конфузили их произносившего.

Поскольку они вынуждены оставить основное свое занятие, пришло как-то в голову Пребену, то не пора ли собраться наконец с духом и приняться за работу. Ведь все равно бесконечно так продолжаться не может.

Но Петер и слышать об этом не хотел. Это было бы чистейшей воды самоубийство, утверждал он.

— Ты представляешь себе, что стало бы с нами, если бы всем в министерстве одновременно пришла в голову идиотская мысль, что они должны что-то делать? — спрашивал он. — До тебя не доходит, что нас бы тут оказалось вдесятеро больше, чем нужно? И что девять десятых служащих министерства наверняка оказались бы на улице? В том числе и мы с тобой!

Пребен не мог не признать, что в этом рассуждении что-то есть. Поскольку же он, как и раньше, не знал, что он должен делать, и не мог начать работу без посторонней помощи, то был вынужден снова без особого сожаления расстаться с этой мыслью.

И вот однажды утром, придя на работу, Пребен увидел на освободившемся месте нового сотрудника. Новенький сказал, что его фамилия Ольсен.

— Вы будете работать с нами? — спросил Пребен.

— Так, во всяком случае, сказал этот тип.

— Какой тип?

— Ну, маленький такой, Барск или Браск, как его там.

— Это наш начальник отдела.

— А-а-а. — Особого интереса Ольсен к этому факту не проявил. Он вновь углубился в книгу, от которой, судя по всему, его оторвал приход Пребена.

Пребену стало не по себе при мысли, что новый сотрудник попросит ознакомить его с обязанностями. Однако новенький, кажется, не собирался его беспокоить, так что этого можно было не опасаться. Ольсен был целиком захвачен чтением.

— Простите, что это у вас, книга распоряжений? — Пребену вспомнился его первый день в министерстве.

— Распоряжений? Каких еще распоряжений?

Он показал обложку, на которой Пребен прочел: «Невидимый убийца».

— А, развлекательная литература, — сказал Пребен.

— Да, развлекательная, ты что, имеешь что-нибудь против? — Ольсен внимательно посмотрел на него. — Или у вас это запрещено?

— Нет-нет, — испугался Пребен. — Я, во всяком случае, об этом не слышал.

— Таких вот вещей, черт побери, никто никогда не знает, — сказал Ольсен.

Через час пришел Петер. Он был приятно удивлен, увидев, что у них появился новый сотрудник.

— Ты в морской бой играть умеешь? — спросил Петер.

— Во что?

— В морской бой. — Петер вкратце объяснил ему, что имеется в виду.

— Неохота, — ответил Ольсен. — Я лучше почитаю.

— Ты что, собираешься сидеть тут у нас под носом и читать свои книжки? — повысил голос Петер. — Ну нет, тебе придется все же сыграть.

— Я не люблю играть, — отбивался Ольсен.

— Да говорят тебе, это страшно увлекательно!

— Не думаю.

— Попробуй, сыграй партию, а потом и говори, — предложил Петер.

С великим трудом Ольсена уговорили на одну игру. Петер написал Пребену на бумажке, что Ольсену надо дать выиграть на первый раз.

Так и сделали. Победа новичка была полной.

— Что за дьявольщина, — сказал с уважением Петер, — ни разу в жизни не проигрывал дилетанту, да еще какому — играющему впервые!

— Это что, необычно? — спросил Ольсен.

— Да ты с ума сошел! Еще бы! Обычно требуется срок, чтобы вообще усвоить правила игры. Помнишь, Пребен, сколько ты учился?

Пребен молчал.

— У тебя дьявольские способности, — сказал Петер. — Если, конечно, это не случайность. А скорее всего, так оно и есть.

— Мы можем сыграть еще, — предложил Ольсен.

Сыграли, и опять выиграл Ольсен.

— Фантастика! — воскликнул Петер. — Ты просто гений!

— Вообще-то игра довольно забавная, — сказал Ольсен. — Еще сыграем?

* * *

— Да не ори ты так, Оскар. — Бывший начальник производственного отдела Фредериксен нервно оглядел зал маленького кафе, где они сидели.

— А я тебе говорю, идиотом будешь, если откажешься. — Оскар слегка понизил голос. — Соглашайся, парень, денег огребешь кучу!

При слове «куча» протез верхней челюсти Оскара выскользнул из предназначенного ему места. Оскар раздраженно затолкал его языком обратно.

— Ты можешь за день заработать столько, сколько не зарабатывал за месяц, вкалывая коммивояжером.

Верхняя челюсть снова свалилась на нижнюю, и Оскар с проклятием водворил ее на место. Вообще-то она стоила чертову уйму денег, эта челюсть. Ее делал один из лучших протезистов, в ней сверкали три золотых зуба. И держалась она в целом неплохо, вот только не терпела звука «к». Каждый раз, когда он произносил «к», она выпадала. Очевидно, точно так же она должна была реагировать и на «ку», но Оскару не представлялось возможности это установить — слов на «ку» он не знал[5].

— И нечего тут бояться, — продолжал Оскар. — Вот смотри. — Он достал карточку на масло. — Ты платишь за них оптом по две кроны, а толкаешь по четыре монеты.

Произнеся слово «кроны», Оскар снова задвинул челюсть на место.

— Это-то мне ясно, — сказал Фредериксен.

— Точно так же и с другими карточками, — говорил Оскар, — и со шведскими кронами, и с долларами, и со всем остальным. Со всего — сто процентов дохода.

— Угу. — Насколько мог судить Фредериксен, дело было стоящим.

— И нечего тут бояться, — повторял Оскар.

— Понятно. — Раздумья Фредериксена были вызваны, собственно, не опасением преступить закон. К этому времени он дошел до состояния, в котором зарабатывать деньги, не нарушая законов, уже просто невозможно. С другой стороны, деньги — не самое главное в жизни, он это всегда говорил. Должна же быть у человека какая-то гордость за свое дело, а в предлагаемой ему афере худшее — то, что она совершенно не поднимала его престиж. Все придется вершить втайне, за закрытыми дверями, так что заманчивого тут не так уж много.

— А если и попадешься, — говорил Оскар, — отсидишь месяц, и снова на свободе. Это все — издержки производства.

— Попробовать можно, — задумчиво покачал головой Фредериксен. Собственно, что может помешать ему называться при этом оптовиком?

— Чудно, чудно! — восторженно закричал Оскар. — По этому поводу надо взять еще пива. Значит, на днях я передаю тебе первую партию товара. У тебя сейчас с наличными как?

При слове «как» челюсть снова выпала.

— Вот это да! — восхитился Оскар, когда Фредериксен назвал сумму. — За них ты получишь неплохую коллекцию.

Виртуозность, с которой Оскар заталкивал челюсть, с каждым разом росла.

— Выпьем за доброе сотрудничество, — предложил он, подняв стакан.

— Давай, — рассеянно отозвался Фредериксен. А почему бы ему не переоборудовать свою комнату по типу конторы? С письменным столом и, может быть, вращающимся стулом? Что из того, что клиенты приходить туда не будут? Зато он сам прекрасно сможет сидеть там и готовить все нужное к продаже.

Эта мысль мигом привела его в отличное расположение духа.

* * *

Момберг на секунду оторвался от очередной горелки. Ему послышались на лестнице чьи-то шаги.

Внезапно распахнулась дверь, и в мастерскую вошли двое в светлых плащах. Один из них вплотную приблизился к Момбергу.

— Уголовная полиция, — коротко представился он. — Господин Момберг?

— Да, это я. — Его голос дрогнул. Неужели они докопались до той незаконной сделки?

— Некоторые обстоятельства свидетельствуют о том, что вы получали от одной здешней фирмы материалы, не имея разрешения на их закупку, — сказал полицейский. — Вы это признаете?

— Да, — еле слышно произнес Момберг. Значит, так оно и есть. — Но ни до, ни после этого случая я ничем подобным не занимался!

— Вы позволите нам обыскать помещение? — спросил полицейский. — В противном случае мы все равно получим санкцию прокурора, так что вам лучше согласиться сразу.

— Пожалуйста, обыскивайте сколько угодно, — сказал Момберг.

Полицейские приступили к делу. Они повыдвигали все ящики, вынули все бумаги — фактуры, переписку с министерством и вообще все, что там было. Документы они сложили в кучу на полу.

— Кроме этого, у вас ничего нигде не спрятано? — спросили у него.

Момберг энергично отверг это подозрение.

— Ну, тогда можно отправляться. Я вынужден просить вас следовать с нами, — сказал полицейский Момбергу.

Момберг надел пальто и вышел вместе с ними. Полицейские шли слева и справа от него, очевидно опасаясь, как бы он не сбежал.

У подъезда собралась большая толпа. Жители всего квартала мигом узнали, что происходит. Все уставились на Момберга, едва он показался в дверях, и он почувствовал огромное облегчение, оказавшись в автомобиле, который тут же отъехал. Большего позора в его жизни не было.

Через несколько минут машина прибыла к полицейскому управлению, его вывели. В сопровождении двух полицейских он пошел по каким-то лестницам, длинным коридорам и переходам, пока наконец они не остановились перед дверью с надписью: «Камеры для арестованных».

Один из полицейских позвонил, дверь открылась, и Момберга передали с рук на руки сотруднику управления, вероятно надзирателю. Тот приказал Момбергу снять шнурки, вывернуть карманы. После этого он отворил еще одну дверь и втолкнул Момберга в тесное помещение. Там уже кое-кто был — дюжий, грязный, оборванный мужчина, который сидел в углу на табуретке.

— Добро пожаловать, — сказал он.

— Спасибо, — вежливо отозвался Момберг.

— У тебя спички есть? — спросил его сидевший.

— Нет, все отобрали.

— У меня тоже. Я хотел их припрятать, да не удалось. За что тебя?

— Я закупил сырье, не имея разрешения, — объяснил Момберг.

— А-а-а, черная биржа, — догадался собеседник.

— Нет-нет, вовсе не биржа, — в испуге затряс головой Момберг.

— Три месяца, — равнодушно определил арестант.

Момберг устало опустился на табуретку. Он чувствовал себя опустошенным, мысли смешались в его голове. Раньше до него еще не доходило, что, собственно, случилось. Теперь он внезапно понял, что попал в тюрьму и совершенно неизвестно, когда его отсюда выпустят.

Он не знал, сколько просидел так — час или три, когда двери камеры отворились и его вызвали на допрос. Полицейский снова повел его длинными коридорами. Наконец они вошли в какой-то кабинет.

За большим письменным столом сидел человек с очень серьезным лицом. Он вежливо предложил Момбергу сесть.

— Так, — сказал он, пристально заглянув в лицо Момбергу. — Вы совершили ряд преступных деяний, верно?

— Не совсем, — ответил Момберг. — Мне кажется, я нарушил закон только раз. Я закупил сырье, не имея разрешения, и я признаюсь, что совершил тем самым незаконную сделку. Но позже я получил разрешение, так что теперь все в порядке.

— Что вы плетете, — сказал полицейский следователь. — Получили вы потом разрешение или нет, неважно — вы совершили преступление.

— Я это признаю, — сказал Момберг.

— Но мы, — продолжал следователь, — не настолько глупы, чтобы не понимать, что это нарушение закона у вас — не единственное. Вот обо всем остальном вы и должны нам рассказать.

— Ни в чем другом я не виновен, — твердо заявил Момберг.

Страж закона улыбнулся. Что-то в его поведении (впрочем, очень вежливом) было такое, что вселяло беспокойство.

— Вы ведь разумный человек, Момберг, не так ли?

Момберг согласился.

— Вы прекрасно отдаете себе отчет в том, что мы таким сказкам не верим, а?

— Я больше ни в чем не виновен, — упрямо повторил Момберг.

— Слушайте, Момберг, — наклонился к нему следователь, — мы знаем о вас гораздо больше, чем вам кажется, и располагаем неопровержимыми доказательствами по многим другим вашим делишкам. И единственное, что нам нужно, — это ваше личное признание.

— Не могу же я придумать то, чего не было, — сказал Момберг.

Полицейский следователь, улыбаясь, качал головой.

— Вы женаты, не так ли?

— Женат, — ответил Момберг.

— Если вы вечером не вернетесь домой, ваша жена начнет беспокоиться, верно?

— Конечно.

— А вам не кажется, что ваш долг — избавить ее от этого потрясения?

— Не могу же я только ради того, чтобы меня выпустили, признаться в том, чего не делал, — сказал Момберг.

— Нам было бы вполне достаточно узнать лишь то, что вы делали, — ответил следователь.

Допрос длился час, и, поскольку из Момберга не удалось выжать более одного признания, его снова отвели в камеру.

— Могу я позвонить домой, жене? — спросил он сопровождавшего его полицейского.

— Нет, — коротко сказал тот.

— Но ведь она не знает, где я!

— Раньше об этом нужно было думать, когда закон нарушали, — ответил полицейский.

Сосед по камере встретил Момберга, сгорая от любопытства.

— Ну, что сказали, посадят? — нетерпеливо спросил он.

— Да вроде бы нет. Ничего не могу у них понять.

— Если так, тебе повезло. Я тут в предварилке уже три месяца сижу.

— А за что вас? — поинтересовался Момберг.

— Да прикончил одного.

— Убили? — Момберг испуганно отодвинулся.

— Не бойся, — успокоил его сосед. — Ты что, думаешь, у меня привычка такая? Нет, тот случай был особый.

— А-а-а, вон оно что, — протянул Момберг.

Через час подали ужин — миску с неким подобием супа и несколько ломтиков хлеба. Момбергу кусок в горло не лез, так что его сосед съел двойную порцию, причем с большим аппетитом.

— Еще бы пару затяжек — и совсем было бы хорошо, — объявил он, вытирая рукавом губы.

Вечером им отстегнули две откидные койки и выдали тюфяки. Момберг улегся, но сон к нему не шел. Он всегда с трудом засыпал на новом месте. Да и койка была какая-то неудобная. Момбергом овладели беспокойство и печаль; сосед же храпел на редкость громко — это тоже мешало уснуть. Так он и не сомкнул глаз до самого утра.

На второй день Момберга не допрашивали. Очевидно, полицейские утратили надежду что-либо из него вытянуть. И как только истекли сутки с момента его задержания, его выпустили. К счастью, он жил в демократической стране, где людей не держат без суда под замком неограниченное время. На прощанье ему сделали недвусмысленное предупреждение, что дело его отнюдь не закрыто, а пока полиция считает целесообразным реквизировать всю наличную продукцию.

Выйдя на улицу, Момберг первым делом позвонил из автомата домой. Услышав его голос, жена разрыдалась.

— Неужели это ты, — всхлипывала она. — Что случилось? Я так перепугалась, когда ты не вернулся вечером, звонила в полицию. Они разыскивали тебя всю ночь.

— Полиция? Да ведь я у них сидел!

— В полиции? Как в полиции?

— Сейчас приеду, все расскажу, — ответил Момберг. — Но приготовься к худшему.