Яков Дмитриевич простился с Клавдией Мироновной и Марией Павловной, а Надежда Сергеевна пошла его проводить. В коридоре они увидели большую толпу, стоявшую перед школьной стенгазетой. Тут были старшеклассники, тут ещё больше было ребят из четвёртых, пятых и шестых классов, тут путались под ногами даже второклашки. Статью вслух читал Гена Данилов. В ней уже не было слишком высокопарных выражений, всех этих «в наш грандиозный век» и «увы». Лёва Трубкин поправил статью так, что старшеклассники, слушая её, не смеялись.

Проходя мимо толпы, Надежда Сергеевна вдруг остановилась.

– Яков Дмитриевич! А ведь это вас касается. Непосредственно! – И, взяв директора за локоть, она стала протискиваться с ним к газете, приговаривая: – Ребятки, ребятки, родненькие, дайте дорогу, ведь это знаете кто? Это сам директор Дворца пионеров, Яков Дмитриевич Сысоев, ведь ему эта статья как раз и адресована.

Ребята расступились, замдиректора подвела Якова Дмитриевича к стенгазете и указала ему на статью.

Якову Дмитриевичу было не до статьи. Он думал о беде, постигшей Куприяна Семёновича, о том, что, возможно, теперь придётся искать нового руководителя для лаборатории биохимии. Но тут в толпе установилась такая мёртвая тишина, что директору дворца стало ясно: он должен прочитать статью и высказать своё мнение. В полной тишине он прочитал её, потом сказал, протискиваясь обратно:

– Ну что ж, дельно написано. Только вот как практически осуществить, не имею понятия.

Последнюю его фразу ребята как-то пропустили мимо ушей и, когда он ушел, стали повторять:

– Слышали, что он сказал? «Дельно написано»!

– Ага! «Дельно написано»!

– Ну вы же слышали, как он сказал: «Дельно написано»!

А к концу большой перемены слова «дельно написано» уже повторялись во всех уголках школы, где были юные конструкторы и исследователи.

Ещё через один урок Гена разыскал Надежду Сергеевну и обратился к ней:

– Надежда Сергеевна, вам не кажется, что нужно ковать железо, пока горячо?

– В каком смысле, дорогой?

– Яков Дмитриевич назвал статью Маршева дельной. Может быть, стоит направить к нему делегацию из ребят пионерского возраста?

– Поговорить насчёт «Разведчика»?

– Ну да, чтобы они попросили открыть им доступ в «Разведчик» или хоть какой-нибудь филиал для них организовать…

Надежда Сергеевна призадумалась:

– Ну что ж! Пусть попробуют поговорят, хотя я не уверена, что из этого что-нибудь получится. – Она опять помолчала. – Только если уж пускаться на такое предприятие, ты возглавь эту делегацию сам, а то твои пионеры могут растеряться, и разговора не получится.

Через минуту Гена поймал Родю в коридоре и приказал:

– Живо! Собирай инициативную группу! Срочное дело!

Эти слова уловила Зоя, и она подошла поближе, чтобы подслушать дальнейший разговор.

Скоро Маршев вернулся с Лялей, Валеркой и Веней.

– После уроков отправляемся к директору Дворца пионеров, – объявил Данилов.

– Зачем? – спросил Веня.

– Для разговора о создании пионерского научно-конструкторского общества. Сама Надежда Сергеевна сказала, что надо ковать железо, пока горячо.

Как вы знаете, Надежда Сергеевна таких слов не говорила, но Гене очень уж хотелось, чтобы это было именно так.

– С самим директором… – пробормотал Веня. – А что мы будем ему говорить? Я, например, обалдею просто и ничего не скажу.

– Вам, может, и не придётся говорить. Этим я сам займусь. Вы будете только присутствовать как члены делегации.

Валерка сказал, что он и присутствовать не может, потому что у него больна мама и ему надо бежать в аптеку за лекарством. Тут Зоя скромно проговорила:

– Гена, я, конечно, никакими исследованиями не занимаюсь, но всё-таки можно мне с вами пойти вместо Валеры?

Гена согласился. Он знал, что завод, которым руководит Зоин папа, шефствует над Дворцом пионеров, и поэтому Зоино участие в делегации может оказаться полезным.

Около двух часов дня самозваные делегаты вошли в вестибюль Дворца пионеров и узнали от дежурной технички, что Яков Дмитриевич у себя. Тут даже Гена малость оробел. Он подошёл к зеркалу и что-то слишком долго водил расчёской по волосам. У мальчишек расчёсок не было, и они, поплевав на ладони, прихлопнули ими вихры, а Лялины жёсткие кудряшки находились в полном порядке. Наконец все двинулись к кабинету, который находился на первом этаже. Вход туда был через комнатку секретарши, но той на месте не оказалось. Гена постучал в обитую пластиком дверь, потом слегка приоткрыл её:

– Яков Дмитриевич, разрешите войти?

– Войдите! – послышался басок директора, и все по очереди протиснулись в кабинет. Именно протиснулись, бочком, почему-то не решаясь открыть дверь пошире.

Несколько секунд длилось молчание. Сидевший за столом директор с некоторым удивлением смотрел на посетителей через свои четырёхугольные очки. Родя провёл пальцем по вспотевшему носу, а Веня не то крякнул, не то кашлянул.

– Так вы по какому делу? – спросил наконец директор.

– Яков Дмитриевич! Мы к вам в качестве делегации от двадцать восьмой школы. Нас направила замдиректора по внеклассной работе Надежда Сергеевна Муравьёва, – вдруг громко и быстро проговорил Гена, сам не замечая, что сильно привирает. Затем он представил членов делегации: Родю и Веню он назвал талантливыми юными конструкторами, о Ляле сказал, что результаты её изучения пустельги передавались по областному радио, а Зою отрекомендовал как представительницу актива пионерской дружины.

– Ну так в чём же всё-таки дело? – негромко спросил директор.

– Понимаете, Яков Дмитриевич… – продолжал Данилов, всё больше увлекаясь, – многие педагоги нашей школы считают, например, так: талант исследователя, изобретателя надо открывать и развивать с самого юного возраста. Это, понимаете, как талант танцора или, положим, как талант музыканта… Понимаете?

– Хорошо! Ну, а конкретно, что ты от меня всё-таки хочешь?

– Яков Дмитриевич! Вы сегодня читали статью в нашей стенгазете… Вот автор как раз перед вами! – Гена указал ладонью на Родю.

– Ну, читал, – слегка набычившись, ответил директор.

– И вы, как я слышал, одобрили её.

– Ну… в принципе… – Директор ещё больше набычился, а Гена, не замечая этого, бодро продолжал:

– Вот мы, значит, и пришли к вам, Яков Дмитриевич, чтобы поговорить о том, как осуществить на практике эту идею, которую вы одобрили.

– Какую идею? – уже совсем мрачно прогудел директор.

– Ну, вот идею о том, чтобы открыть доступ в «Разведчик» ребятам пионерского возраста.

И тут Яков Дмитриевич поднялся и наклонился над столом, опираясь на него широко расставленными руками.

– Ты говоришь, вас Надежда Сергеевна прислала? – спросил он, глядя в упор на Гену.

– Д-да, – с запинкой ответил тот.

Гена сразу скис: он вдруг понял, что нечаянно слишком много наврал. А Яков Дмитриевич между тем раскраснелся и загремел:

– Так вот ты пойди к Надежде Сергеевне и скажи ей, что она не маленькая, что она должна понимать самые элементарные вещи, а именно: для того чтобы открыть доступ в «Разведчик» ученикам пятых и шестых классов, нужны дополнительные помещения, нужно дополнительное оборудование, нужны дополнительные руководители, а для всего этого необходимы дополнительные, и весьма большие, средства, а Яков Дмитриевич не маг и волшебник, и вытащить эти средства из рукава он не может. – Директор вдруг выпрямился, помолчал немного и сказал уже спокойно: – Фу! Довели меня до крика. Так всё понятно? Ну, значит, окончен разговор!

У Гены горели уши, но он постарался держаться с достоинством.

– Извините, Яков Дмитриевич, – сказал он вежливо, но сухо. – Всего хорошего!

Делегаты двинулись к двери, но директор их остановил.

– Погодите-ка! – Он посмотрел на Зою: – Ты ведь дочка товарища Ладошина? Митрофана Петровича? – Зоя кивнула, и Яков Дмитриевич опять начал краснеть. – Так вот, передай своему папе, что над Дворцом пионеров надо шефствовать не на словах, а на деле. Нам бедная авторемонтная мастерская подарила хоть плохонький, но станок; нам даже комбинат бытового обслуживания кое-что выделил для слесарно-механической мастерской… А твой папа – директор станкостроительного завода – только обещаниями кормит. Вот ты напомни ему!

Зоя покосилась на Родю, на Гену, потом сказала нарочно неторопливо и очень отчётливо:

– Хорошо. Я поговорю с папой, чтобы он прислал станок.

Однако никто не заметил её значительного тона, все как-то пропустили это заявление мимо ушей.

– Вот так-то! Всего хорошего! – сказал директор.

Когда делегаты вышли из дворца, Гена остановился, сунул руки в карманы брюк:

– Вы думаете, это правда – всё, что он говорил? Будто того не хватает, другого не хватает… Ерунда всё это! Отговорочки одни. Ему так спокойней – в кабинете посиживать, чем инициативу проявлять.

Всё это Гена сказал, сам себе не веря, просто для того, чтобы как-то поднять себя в глазах делегатов, но Родя с Веней поверили ему. Поверила ему и Зоя. Последнее обстоятельство и привело к тем событиям, которыми закончится эта правдивая, но маловероятная повесть.

Но перед тем произошло много других событий, и вот одно из них.

В тот же день, под вечер, Родя был послан в местный универсам за кое-какими продуктами. Послали туда же и Зою. В магазине им встретиться не довелось: Родя ушёл оттуда несколько раньше Ладошиной. На углу тихой улицы, по которой он шёл, стояли и разговаривали Боря Трубкин, брат редактора школьной стенгазеты, и его друг Сёма Калашников.

– Привет! – сказал Родя Трубкину, которого немножко знал.

– Привет! – машинально отозвался Боря, а потом, глядя на удаляющегося Маршева, процедил сквозь зубы: – Чёрт! Совсем забыл!

– Что забыл? – спросил Калашников.

– Я обещал брату, что этому типу уши надеру.

– Ну так чего? Пошли и надерём!

Приятели нагнали Маршева и несколько шагов прошли рядом, по обе стороны от него. Затем Трубкин сказал:

– Ну-ка стой, писатель!.. Сёма, берём!.. – И он взял Родю за левое ухо, а Калашников – за правое. – Давай так сначала: ко мне – к тебе, ко мне – к тебе, ко мне – к тебе!

И они стали поочерёдно таскать к себе Родину голову за уши так, словно пилили двуручной пилой.

– Пустите, что вы делаете! Ну, больно же!.. Пустите! – закричал Родя, но ничего не помогло. В правой руке у него болталась прозрачная пластиковая сумка с двумя бутылками подсолнечного масла и пакетом сахарного песка, и он мог только вцепиться левой рукой в правую Борькину руку, отчего ему не стало лучше.

– А теперь так давай, – сказал Трубкин. – Вперёд – назад, вперёд – назад, вперёд – назад!

И голова Роди стала мотаться в другой плоскости.

Тут к этой троице сзади подошла Зоя с двумя сумками в руках и остановилась метрах в пяти. Что-то знакомое показалось ей в фигуре мальчишки, которого драли за уши, но голос ей не был знаком, потому что Родя уже почти плакал:

– Борька! Ну что ты делаешь!.. Ну пусти!.. Ну… ну, я прохожих позову!..

– Теперь покрутим его! – скомандовал Трубкин и запел: – Как на Роди именины испекли мы каравай, вот такой вышины, вот такой нижины…

Увидев, что перед ней человек, к которому она так неравнодушна, увидев, что этого человека так унижают и мучают, Зоя вскипела яростью. В три прыжка очутилась она возле мальчишек:

– Что вы делаете! Хулиганьё проклятое! А ну отпустите его!

– Тихо, тихо, малышка! – сказал Боря, и оба продолжали держать Родю за уши.

Только тут вспомнила Зоя про эликсир и вспомнила, что она должна приказывать каждому в отдельности. Она взглянула на Трубкина, потом на Калашникова:

– А ну отпусти его! И ты отпусти!

И красные Родины уши оказались на свободе.

– Ну что ты орёшь, чего орёшь! – проговорил Сёмка.

– Пошёл к чёрту отсюда! – выкрикнула Зоя, и тут Калашников сошёл с тротуара на мостовую и заходил по ней как-то неуверенно, сворачивая то в одну сторону, то в другую, то в третью. Зоя удивлённо посмотрела на него, потом смекнула: хулиган просто не знает, куда ему идти, потому что чертей на свете нет. И она исправила своё приказание: – Домой иди! Убирайся домой, слышишь! – И вытаращила глаза на Трубкина: – И ты – марш домой! Живо! И не вылезать у меня до завтра!

И тут наступил полный порядок: Сёмка вернулся на тротуар и уверенно зашагал по нему в одну сторону, а Борис пошёл в другую. Пройдя несколько шагов, Трубкин, не останавливаясь, обернулся:

– Сём! Пошли ко мне! В шахматы сыграем!

– Не, Борь, – продолжая шагать, отозвался Сёмка. – Лучше ты ко мне, ты нашего телика нового ещё не видел. Цветной!

– Сёма! Ну, иди! – уже издали прокричал Трубкин. – У нас дома никого нет, посидим поиграем!..

– Борь! Ну, ты человек или нет? Ну, хоть на пять минут загляни!

Так они звали друг друга в гости, пока Трубкин не скрылся за поворотом, а голос Калашникова не замер вдали.

У Роди болели уши, побаливала даже голова, но он не обращал на это внимания. Он смотрел то на спину Трубкина, то на спину Калашникова, а когда их перекличка кончилась, он ошалелыми глазами уставился на Зою:

– Ты что, их знаешь?

Зоя чуть пожала плечами:

– Ну… как и ты.

Родя взял у неё одну из сумок:

– Давай помогу нести. Ты где живёшь?

– А я уже почти пришла. Вон мой дом!

До самого Зоиного дома Родя молчал, а Зоя краешком глаза следила, как он то и дело поглядывает на неё, и ей очень хотелось поведать ему, именно ему, Родиону Маршеву, о том, какая удивительная сила заключается в ней, какая власть над людьми ей дана. Но Зоя понимала, что этого делать нельзя.

Они свернули во двор и пошли вдоль длинного двенадцатиэтажного корпуса к предпоследнему подъезду.

– Ну почему они так быстро послушались тебя? – сказал наконец Родя. – Ничего не понимаю!

– Ты многого не понимаешь, Маршев, – загадочно и грустно сказала Зоя, – ты ещё очень-очень многого не понимаешь. – Тут ей захотелось показаться Роде ещё более значительной, и она проговорила уже другим тоном, деловым: – Не знаю… Может, мне сказать папе, чтобы он прислал завтра во дворец какой-нибудь станок получше? Может, мы тогда этого Якова Дмитриевича уломаем?

– Думаешь, папа так сразу тебя и послушается?

Зоя пожала плечами:

– Вообще… он считается с моим мнением. Ну, спасибо! Пока!

И, забрав у Роди сумку, она ушла.

После этого Родя несколько минут шёл очень медленно. Что же это получается? Вчера Ладо шина сказала, что попробует уговорить Лёву Губкина поместить статью, и вот статья сегодня в газете. Вчера Зоя сказала ему и Вене, чтобы они не устраивали никаких засад во дворце, и теперь им обоим не хочется устраивать засаду… И наконец, только сейчас… Зойка крикнула двум мальчишкам, с которыми едва знакома, чтобы они отпустили Родины уши, и они тут же отпустили; она приказала мальчишкам идти домой, и они тут же пошли, и ясно было, что каждый идёт не куда-нибудь, а именно к себе домой. Так что же всё-таки получается? А вдруг у этой самой Зойки есть способность гипнотизировать людей?! Способность, о которой она сама не подозревает!

Тут Родя остановился и замотал головой. Нет! Такого но бывает, такого не может быть! Ну, а фактики-то налицо! Родя снова двинулся вперёд и снова стал перебирать эти «фактики»: Лёва Трубкин и статья, разговор о засаде, ну, а главное – поведение Борьки и Сёмки… И снова тот же вывод: Зойка обладает даром внушения! И снова Родя остановился, и снова замотал головой. Нет! Не может такого быть!

Вечером, когда пришёл Веня, Родю так и подмывало рассказать ему о своих предположениях, но он не рискнул это сделать. Родя знал, что уравновешенный, практичный Венька просто обзовет его фантазером, тем дело и кончится.

А позднее, когда Родя уже лежал в постели, ему вспомнилась такая подробность: подойдя к нему, Борька Трубкин почему-то назвал его «писателем». Выходит, что ему драли уши за его статью! Но почему же Борька так невзлюбил его за эту статью, которая его, Борьки, совсем не касается? Нет, тут что-то не так! Ну, а если предположить, что Борька действовал по наущению своего старшего братца? Тогда всё сходится! Но тогда получается, что Лёвка Трубкин против воли поместил статью и теперь злится за это на Родю. А почему он поместил против воли? На это ответ был один: так ему приказала Зойка!

Додумавшись до этого, Родя покрылся испариной и помахал над собой одеялом, чтобы немного остыть. После этого он повернулся со спины на бок и постарался заснуть, и тут ему вспомнилось название телепередачи, которую вел профессор Капица: «Очевидное – невероятное». Десятки раз Родя смотрел эту передачу, но никогда не задумывался, почему она так называется. И вот теперь задумался. Он пришёл к выводу, что такое название очень подходит ко всей этой истории с Зойкой: очевидное – это факты, которые он наблюдает своими глазами, но факты эти невероятные, такие, в которые трудно поверить.

Родя закрыл глаза, а в мозгу его всплывали то Сёмка с Борькой, то Зоя, то Веня, то Трубкин… И в том же мозгу, словно невидимый маятник, всё время качались слова: «Очевидное – невероятное, очевидное – невероятное, очевидное – невероятное…»

Так Родя и уснул.