Если я и воспринял гибель Уильяма с излишней долей философичности, на то были свои причины. Несмотря на все свое усердие и преданность нашему делу, Уильям никогда не умел ладить с людьми. Оказавшись в ситуации, потребовавшей не только силы, но и дипломатии, он пренебрег последней, уничтожив саму идею переговоров. Как ни больно мне это писать, но Уильям сам виноват в случившемся. Боюсь, я никогда не был снисходителен к некомпетентности. Возможно, это отношение я унаследовал от Реджинальда. Я с ранних лет не выносил людей, скверно делающих свое дело. И сейчас, когда мне перевалило за пятьдесят, мое отношение к подобным людям стало еще нетерпимее. В истории с индейцами Уильям повел себя как редкостный дурак, за что и заплатил собственной жизнью. Мы не отказались от идеи сберечь исконные земли индейцев для них самих, но эта задача с самого начала войны утратила для нас былую важность. Теперь нашей первоочередной миссией было установление контроля над армией. Поскольку мы не смогли выполнить ее достойными способами, оставалось прибегнуть к грязному и недостойному – к убийству Вашингтона.

Однако и по этому нашему замыслу был нанесен существенный удар, причем все тем же индейцем-ассасином. Второй его жертвой стал Джон Питкэрн. Индеец расправился с ним, поскольку занятием Джона было методичное искоренение бунтарского духа и самих бунтарей в рядах британской армии. Разумеется, нас разозлила потеря еще одного ценного соратника, но даже она не слишком бы повредила нашим замыслам, не окажись в кармане Джона письма, где были подробно расписаны все детали убийства Вашингтона. Там же указывалось и имя исполнителя – Томас Хики. Естественно, ассасин со всех ног помчался в Нью-Йорк, чтобы расправиться и с Томасом.

А наш мастер на все руки занимался там изготовлением фальшивых денег, помогая собирать средства, и одновременно готовился к убийству Вашингтона. И Чарльз уже был там с Континентальной армией, поэтому я отправился в Нью-Йорк самостоятельно и нашел себе пристанище. Сразу по приезде я получил дурное известие: ассасин сумел добраться до Томаса, но они оба тут же были схвачены и помещены в тюрьму Брайдуэлл.

– Томас, дальнейшие ошибки недопустимы. Это понятно? – спросил я на свидании с заключенным.

Камера была отвратительной: холодной и вонючей. Поскольку тюрьма не пустовала, шума и гама в ней хватало. Мы с Томом разговаривали через решетку. И вдруг в соседней камере я увидел его – индейца-ассасина.

Я все понял. У него были глаза его матери, ее иссиня-черные волосы и горделивая линия подбородка. Он был ее копией. Сомнения отпали: это был мой сын.