Смерть… Я достаточно ее повидал и наверняка еще повидаю.

Много лет назад, когда в Шварцвальде я убивал посредника, то по ошибке ускорил его смерть неточным ударом в почку. Когда Лусио ударил меня мечом, который я вручил ему для защиты, он лишь по чистой случайности не задел ни одного жизненно важного органа. Его руку направлял не точный расчет, а яростная ненависть. То же самое было и с выпадом Дженни, выпустившей наружу многолетний гнев и мечты о возмездии. Поскольку я и сам всю жизнь только и занимался тем, что мстил, я не могу винить Лусио в его поступке. Однако он меня не убил, иначе я бы сейчас не водил пером по бумаге.

И тем не менее рана, нанесенная им, оказалась серьезной. Она вынудила меня до конца года проваляться в постели в бывшем логове Реджинальда. Я балансировал на грани жизни и смерти. Равным образом и сознание то возвращалось ко мне, то снова покидало. Рана воспалилась, отчего несколько недель я провел в лихорадке. Я был очень слаб, но во мне продолжал мерцать огонек духа, не желавший гаснуть.

Мы с Холденом поменялись ролями. Теперь уже он ухаживал за мной. Всякий раз, когда я приходил в сознание, обнаруживая себя среди измятых, насквозь промокших от пота простыней, Джим был рядом. Он оправлял постель, накладывал на мой пылающий лоб тряпки, смоченные холодной водой, и шептал слова утешения:

– Все хорошо, сэр. Все хорошо. Отдыхайте. Самое худшее уже позади.

Позади ли? Действительно ли я уже миновал самое худшее и опасное?

Однажды (я потерял счет времени и не знал, сколько дней провалялся в лихорадке), когда сознание в очередной раз прояснилось, я схватился за руку Холдена, кое-как сел на постели и, пристально глядя ему в глаза, спросил:

– Лусио… Моника. Что с ними?

Воображение рисовало мне жуткие сцены расправы, учиненной Холденом над итальянцами.

– Сэр, наверное, вы не помните, но тогда, прежде чем сознание вас покинуло, вы распорядились их пощадить. – Судя по лицу Холдена, мое распоряжение ему очень не нравилось. – Я их пощадил. Снабдил припасами на дорогу, подобрал лошадей.

– Хорошо… – прохрипел я, чувствуя, что снова проваливаюсь во тьму. – Нельзя винить…

– Трусость – вот как это называется, – проворчал Холден, когда я снова пришел в сознание и мы продолжили разговор. – Другого слова, сэр, не подберешь. Трусость. А теперь закройте глаза и отдыхайте…

Естественно, рядом была и Дженни. Даже в своем полубредовом состоянии я не мог не заметить перемены, произошедшей с ней. Похоже, она достигла внутреннего покоя. Несколько раз я видел ее сидящей на краешке моей кровати. Я слушал ее разговоры о грядущем возвращении в Лондон, в наш старый дом на площади Королевы Анны, где она собиралась «навести порядок».

Честно говоря, эта перспектива меня ужасала. Я боялся не за себя. Даже в моем нынешнем плачевном состоянии я искренне сочувствовал тем несчастным, кто все это время вел дела семьи Кенуэй. Что их ждет, когда они окажутся под началом моей сестры?

Рядом с кроватью, на столике, лежало тамплиерское кольцо Реджинальда. Я не надевал его и даже не притрагивался к нему. Сейчас я не ощущал себя ни тамплиером, ни ассасином. Я вообще не желал иметь ничего общего ни с одним из орденов.

И лишь спустя три месяца после коварного удара Лусио я смог встать с кровати.

Я набрал побольше воздуха в легкие. Холден обеими руками придерживал меня. Я отважился выпростать ноги из-под одеяла и опустить их вниз, на холодный пол. Подол ночной рубашки тоже скользнул вниз. Я встал. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я последний раз стоял на ногах. И сразу же рана в боку отозвалась болью. Я невольно коснулся ее рукой.

– Ваша рана, сэр, была сильно воспалена, – пояснил Холден. – Нам пришлось отрезать кусок кожи, поскольку она начала гнить.

Я поморщился.

– Куда вы желаете пойти, сэр? – спросил Холден, когда я медленно доковылял от кровати до двери.

Я чувствовал себя немощным, почти инвалидом, но был счастлив, что у меня есть такая заботливая нянька, как Холден. Вскоре ко мне вернутся силы. И тогда…

Вернуться к прежнему себе? Этот вопрос заставил меня задуматься…

– Знаешь, Холден, я бы не прочь постоять у окна, – сказал я.

Он помог мне добраться до окна. Я увидел знакомый пейзаж. Как-никак в этом французском особняке я провел немало лет. Стоя у окна, я понял, что в своей взрослой жизни, думая о доме, я почему-то всегда представлял себя стоящим у окна и смотрящим либо на сады за площадью Королевы Анны, либо на здешнюю лужайку и окрестные деревья. Оба этих места ассоциировались у меня с домом. Прежние ощущения сохранились и после того, как я узнал всю правду об отце и Реджинальде. Пожалуй, наш лондонский дом и этот замок стали даже значимее. Я воспринимал их как две половины моего детства и отрочества. Две половины человека, которым я стал.

– Спасибо, Холден, достаточно, – сказал я через некоторое время.

Он отвел меня обратно. Забравшись в кровать, я вдруг почувствовал… Противно признаваться даже себе, но я почувствовал, насколько я слаб и уязвим, если даже «путешествие» от кровати к окну и от окна к кровати так меня измотало.

И тем не менее мое выздоровление не заставило себя долго ждать. И одна мысль об этом вызывала улыбку на моем лице. Холден привычно хлопотал возле меня, намереваясь сменить воду в кувшине и убрать грязные тряпки. Его лицо приобрело мрачноватое, непроницаемое выражение.

– Рад снова видеть вас на ногах, сэр, – сказал он, поймав на себе мой взгляд.

– Этим я обязан твоим заботам, Холден.

– И заботам мисс Дженни, – напомнил он мне.

– Конечно.

– Одно время мы очень волновались за вас, сэр. Ваша жизнь буквально висела на волоске.

– Представляешь, как порой смеется судьба? Пройти войны, схватки с ассасинами и беспощадными евнухами и… едва не погибнуть от руки какого-то мальчишки, – усмехнулся я.

Холден кивнул и тоже сухо рассмеялся:

– Вы совершенно правы, сэр. Горькая ирония.

– Мы еще повоюем. Думаю, через неделю или дней десять я полностью окрепну, и мы отправимся в Америку, где я продолжу свою работу.

– Как скажете, сэр, – ответил Холден, сопроводив свой ответ кивком. – Пока это все?

– Да, разумеется. Прости, Холден, что был для тебя тяжким бременем все эти месяцы.

– Моим единственным желанием было увидеть вас выздоровевшим, сэр, – сказал он и ушел.