Пленных не казнят, пока они находятся без сознания. Это было бы бесчестно. Бесчестно даже для армии под командованием подполковника Эдварда Брэддока.

Я очнулся от холодной воды, которую плеснули мне в лицо. А может, мне просто дали пощечину и я принял за воду чью-то холодную ладонь? Приведенный в чувство столь грубым образом, я не сразу вспомнил, кто я и где нахожусь…

Еще больше меня удивила петля на шее. Как это понимать?

И почему мои руки заломлены за спину и связаны?

Я стоял на правом краю помоста. Слева от меня стояли еще четверо. Каждый – с петлей на шее. Пока я смотрел, того, кто находился на левом краю, повесили. Он задергался всем телом и засучил ногами, уже не достававшими до досок помоста.

Шумные вздохи свидетельствовали о том, что у нас есть зрители. Мы находились не на бывшем поле сражения, а на другом, поменьше того. Зрители были в мундирах английской армии. Шапки из медвежьего меха указывали на их принадлежность к Колдстримскому гвардейскому полку. Лица гвардейцев были пепельно-серыми. Я понял: их согнали сюда насильно, заставив смотреть на казнь. Бедняга, которого успели вздернуть, был еще жив, но стремительно терял силы. Он широко раскрыл рот, высунув искусанный, окровавленный язык. Его челюсти двигались. Он пытался втянуть в себя хотя бы немного воздуха.

Повешенный из последних сил дергался и дрыгал ногами, сотрясая балку эшафота. Нас лишили такой привилегии, как индивидуальные виселицы, привязав петли к общей балке, что тянулась у нас над головой. Подняв глаза, я увидел свою петлю. Посмотрев вниз, я увидел щербатую табуретку и ноги без сапог, в замызганных белых чулках.

Зрители затихли. Умирающий тихо стонал, поскрипывая веревкой. Балка тоже скрипела, жалуясь на свою участь.

– Вот что ждет каждого вора! – пронзительным голосом выкрикнул палач, указав на первого повешенного.

Зрители молчали. Палач встал напротив второго и снова обратился к затихшей толпе:

– На конце этой петли тебя ждет встреча с Создателем. По приказу подполковника Брэддока.

– Я знаком с Брэддоком! – неожиданно для себя крикнул я. – Где он? Позовите его сюда!

– Пасть закрой! – рявкнул палач и подозвал к себе помощника.

Тот, подойдя ко мне справа, отвесил вторую пощечину – теперь уже чтобы я замолчал.

Я наградил его рычанием и дернул руками, пытаясь разорвать сковывающую их веревку. Это было больше демонстрацией протеста. Я понимал, что стою на шаткой табуретке. Одно неверное движение, и я с нее свалюсь.

– Мое имя – Хэйтем Кенуэй! – выкрикнул я.

Веревка еще сильнее врезалась мне в шею.

– Тебе сказано: пасть закрой! – вторично потребовал палач.

Его помощник снова меня ударил, причем настолько сильно, что я едва не загремел с табуретки. Только сейчас я обратил внимание на своего соседа по виселице. Им был не кто иной, как Остроухий. Повязка на его бедре потемнела от крови. Он хмуро поглядел на меня из-под набрякших век и кисло улыбнулся.

Палач тем временем остановился перед вторым кандидатом на повешение.

– А вот этот – дезертир, – все тем же отвратительным голосом возвестил палач. – Дрожа за свою шкуру, он бежал с поля боя. Пусть умирают другие. Такие, как вы. Слышите? Он бросил вас на погибель. Скажите, какого наказания заслуживает эта трусливая тварь?

– Повесить его, – без особого энтузиазма отозвались несколько голосов.

– Как скажете, – ехидно усмехнулся палач.

Зайдя со спины, палач ногой толкнул приговоренного в поясницу, явно наслаждаясь отвращением, выступившим на лицах зрителей.

Усилием воли я подавил боль от удара помощника палача и продолжал сражаться за свою жизнь. Палач остановился перед третьим приговоренным, задав зрителям тот же вопрос и получив тот же «правильный» ответ. Чувствовалось, солдаты были не настолько кровожадны, чтобы радоваться смерти своих проштрафившихся товарищей. Балка снова заскрипела, теперь уже громче, выдерживая тяжесть троих повешенных. Я задрал голову. Там, где балка примыкала к опорному столбу, мелькнул просвет и тотчас же закрылся. Балка оказалась крепче, чем я думал.

Палач остановился перед Остроухим:

– А вот этот молодец решил попутешествовать. Так сказать, проветриться. И знаете, куда его понесло? Аж в немецкие земли. В Шварцвальд. Погулял он там и решил, что вернется незамеченным, да не тут-то было. Как нам его вознаградить за самовольную отлучку?

– Повесить, – вяло отозвались из толпы.

– Вы считаете, что он заслуживает смерти? – спросил палач, норовя разжечь толпу.

– Да.

Но толпа не была единой в своем мнении. Кто-то качал головой, явно не считая, что самовольная отлучка должна караться смертью. Иные прикладывались к кожаным фляжкам и выглядели немного счастливее остальных, как будто их подкупили этой выпивкой. Не был ли подкуп и причиной какого-то странного ступора Остроухого? Он продолжал улыбаться. И даже когда палач поставил ногу на край табуретки, приготовившись его столкнуть, улыбка не сползла с лица Остроухого.

– Пора вздернуть дезертира! – прокричал палач, толкая табурет.

– Нет! – одновременно с ним завопил я, отчаянно пытаясь порвать веревки на руках. – Нет! Его надо оставить в живых! Где Брэддок? Где подполковник Брэддок?

Перед моими глазами снова замаячил помощник палача. Он улыбался в колючую бороду, показывая почти беззубый рот.

– Ты слышал, что тебе начальство сказало? Пасть закрыть тебе велено.

Помощник отвел кулак, готовясь снова меня ударить. Но не ударил. Я сам отшвырнул ногами табуретку, обвил ногами шею помощника, скрестил лодыжки и надавил.

Он истошно закричал. Я надавил сильнее. Вопли помощника стали захлебываться. Лицо стремительно багровело. Его руки потянулись к моим лодыжкам, пытаясь их развести. Я вихлял из стороны в сторону, будто собака, намертво впившаяся в свою добычу. Я почти опрокинул его, напрягая мышцы ног и бедер. Одновременно я старался ослабить веревку у себя на шее. Рядом в петле, с высунутым языком, бился Остроухий. Его мутные глаза выпучились, словно что-то давило на его череп изнутри, угрожая расколоть.

Палач находился на другом краю помоста. Он дергал повешенных за ноги, проверяя, действительно ли они мертвы. Шум и вопли подручного заставили палача обернуться. После секундной задержки он бросился на помощь своему помощнику, сыпля проклятиями и на ходу хватаясь за меч.

Кряхтя от натуги, я сумел повернуться, потянув за собой и помощника палача. Уж не знаю, помогали ли мне Небеса, но я сумел на удивление точно выбрать момент. Палач с разбегу влетел в своего помощника. Удар был сильным и достиг своей цели: палач, словно набитый мешок, повалился с помоста на землю.

Оцепеневшие зрители стояли, открыв рот. Никто даже не пытался вмешаться.

Я еще сильнее сдавил помощнику шею. Мои усилия были вознаграждены. Я услышал хруст шейных позвонков. Из его носа хлынула кровь. Пальцы, державшие мои лодыжки, ослабели и стали разжиматься. И вновь, превозмогая боль перенапряженных мышц, я заставил свое туловище повернуться. Я перевернул помощника на другую сторону и ударил его телом по эшафоту.

По качающемуся, скрипящему, готовому обломиться эшафоту.

Эшафот заскрипел еще сильнее. Из последних сил (их у меня и в самом деле больше не было) я осуществил свой финальный маневр. Если бы он не удался, некому сейчас было бы писать эти строки. Еще раз тело помощника послужило мне тараном. Я ударил по опорному столбу, и тот треснул. У меня перед глазами сгущалась тьма. Такая же тьма окутала мой разум. Потом я вдруг почувствовал, как давление на шею ослабло. Опорный столб с треском обломился. Балка вместе с повешенными опрокинулась, а через мгновение рухнул и сам помост, доски которого не выдержали внезапного груза тел и обломков виселицы. Он рухнул с оглушительным треском, рассыпая вокруг дождь щепок.

«Пусть только он останется жив», – прежде чем потерять сознание, успел подумать я. Это было моей последней мыслью и стало первыми словами, которые я произнес, придя в себя:

– Он жив?