Утром, едва я открыл глаза, у меня мелькнула догадка по поводу Остроухого. Он служил в армии Брэддока, которая сейчас действовала совместно с армией под командованием принца Оранского. Остроухий торопился вернуться в Республику Соединенных Провинций, и главной причиной его спешки была…

Самовольная отлучка. Остроухий рассчитывал оказаться в расположении своего полка раньше, чем его там хватятся.

Следовательно, никто из начальства не отправлял его в Шварцвальд, а потому Брэддок – старший его командир – ничего об этом не знал. Или же… вероятно, не знал.

Бедная Попрошайка! Я третий день подряд гнал ее, почти не давая отдыха. Усталость уже начала сказываться, как мы снова наткнулись на следы ночлега Остроухого. На сей раз я не стал спешиваться и разглядывать угли. Пришпорив Попрошайку, я погнал ее к вершине соседнего холма. Там я остановился, достал подзорную трубу и принялся медленно, квадрат за квадратом, изучать местность, пока не разглядел Остроухого. Даже в трубу он выглядел маленьким пятнышком, которое сейчас поднималось по склону дальнего холма. Пока я следил за ним, мой противник исчез среди деревьев.

В каком месте мы находились? В какой стране? Я не знал, пересекли ли мы границу Нидерландов. За эти два дня мне не встретилось ни души.

Похоже, скоро нашему уединению придет конец. Я пришпорил лошадь и минут через двадцать достиг кромки деревьев, за которыми скрылся Остроухий. Мой взгляд сразу же наткнулся на брошенную телегу. Неподалеку валялся труп лошади. Ее безжизненные глаза были густо облеплены копошащимися мухами. Испуганная Попрошайка даже встала на дыбы. Как и я, она привыкла к тишине, когда единственные звуки вокруг – ее пофыркивание и мое дыхание. Но здесь мы наткнулись за жуткое напоминание о войне. В Европе невозможно уехать далеко от войны. Рано или поздно обязательно увидишь ее следы.

Теперь мы ехали медленно, осторожно пробираясь среди кустов, которые могли оказаться не единственными преградами на пути. Чем дальше, тем чаще попадались искореженные деревья с почерневшей листвой, обломанными и раздавленными ветвями. Все указывало на то, что здесь происходило сражение. Стали попадаться тела убитых солдат с неестественно вывернутыми руками и ногами. Их глаза, которые было некому закрыть, продолжали смотреть в небо. Кровь и застывшая грязь делали убитых похожими друг на друга, и только островки мундиров, не затронутые коричнево-серой коркой, позволяли понять, кто перед тобой. У французов мундиры были белыми, у голландцев – голубыми. Между телами валялись поврежденные мушкеты, ломаные штыки и мечи. Все исправное оружие кто-то уже успел забрать.

Перелесок кончился, и я выехал на открытое пространство, которое и было полем сражения. Тел убитых прибавилось. По меркам войны это было даже не сражение, а стычка, и все равно складывалось ощущение, что и сейчас еще над полем реет смерть.

Давно ли здесь бились? Этого я не знал и мог лишь строить догадки. Судя по тому, что мародеры уже успели поживиться, то давно. А судя по неубранным трупам – не слишком. Похоже, где-то сутки назад. Такой вывод я сделал, основываясь на состоянии трупов и на завесе дыма, что продолжала висеть над этим пастбищем, словно утренний туман. В воздухе ощущался тяжелый и еще достаточно резкий запах пороховой гари.

Как всегда в местах сражений, земля была сильно истоптана множеством ног и копыт. Глинистая почва и близость грунтовых вод способствовали тому, что теперь под копытами Попрошайки оказалось чавкающее месиво, по которому она ступала с опаской и неохотой. Я решил свернуть в сторону и обогнуть поле по периметру. Попрошайка споткнулась и едва не сбросила меня в грязь. В этот момент я снова увидел Остроухого. Он находился возле противоположного края поля, примерно в километре от меня. Туман делал его фигуру едва различимой. Как и я, Остроухий с трудом пробирался по скользкому полю. Его лошадь, по-видимому, устала не меньше моей, поскольку он спешился и тащил ее под уздцы. Время от времени до меня долетали его проклятия.

Желая получше разглядеть своего давнего врага, я вытащил подзорную трубу. Мы с ним не виделись двенадцать лет. Тогда он был в маске. Сам не знаю почему, но я надеялся, что сама возможность увидеть его лицо мне что-то подскажет. Узнаю ли я его?

Нет. Я увидел всего лишь морщинистое, обветренное лицо и волосы, тронутые сединой. Похоже, Остроухий и его сообщник были одного возраста. Я смотрел на этого человека – забрызганного грязью, измотанного дальней дорогой – и… не узнавал его. Не было никакого озарения, и ничто не встало вдруг по своим местам. Просто человек, обыкновенный английский солдат, такой же, как его сообщник, которого я убил в Шварцвальде.

Он вытянул шею и тоже стал глядеть сквозь дымку на меня. Потом вынул из кармана мундира подзорную трубу. Некоторое время мы рассматривали друг друга через увеличительные стекла. Потом Остроухий вновь взял свою спутницу под уздцы и потащил дальше. Мое присутствие словно прибавило ему сил. Он дергал поводья, то и дело оборачиваясь и поглядывая в мою сторону.

А вот он меня узнал. Прекрасно. Попрошайка перестала спотыкаться. Я направил ее туда, где земля была потверже. Наше продвижение вперед возобновилось. Я все отчетливее видел Остроухого. Он морщился от натуги, заставляя свою лошадь перебирать ногами. Наконец до него дошло, что еще несколько минут – и я до него доберусь.

Остроухому не оставалось иного, как отшвырнуть поводья и броситься бежать. И тут, как назло, полоса сравнительно твердой земли кончилась. Шаги Попрошайки опять сделались неуверенными. Шепнув ей «спасибо», я выбрался из седла и тоже побежал.

Напряжение последних нескольких дней начало сказываться и на мне. Я вдруг почувствовал неимоверную усталость. Под сапогами чавкала глинистая жижа. Какой там бег! Это было больше похоже на переход реки вброд. Дыхание превратилось в пытку. Казалось, вместе с воздухом я вдыхаю песок. Не было мышцы, которая бы не болела, отказываясь двигаться дальше. Тело умоляло о пощаде и не хотело продолжать погоню. Оставалось лишь надеяться, что Остроухий находился в похожем состоянии. Единственное, что подхлестывало меня, заставляя перебирать ногами грязь и судорожно дышать, – это мысль о неумолимо сокращающемся расстоянии между мной и Остроухим.

Он оглянулся. Я был уже достаточно близко и видел его испуганные глаза. Сегодня он не мог спрятать лицо за маской. И сам тоже не мог спрятаться. Негде. Преодолевая боль и изможение, я улыбнулся ему, с трудом раздвинув потрескавшие губы.

Остроухий не останавливался. Я слышал его сопение. С небес заморосил дождь, усилив дымку и окрасив окружающий мир в серо-черные тона.

Обернувшись снова, Остроухий понял: скоро я все равно его догоню. Тогда он остановился и вытащил меч. Оружие он держал обеими руками, ссутулив плечи и тяжело дыша. Он выглядел еще более измученным, чем я. Почти три дня в седле, с короткими перерывами на сон. Словом, он был похож на человека, который ждал расправы над собой.

Но я ошибался. Это было очередной уловкой. Он заманивал меня, и я как последний дурак попался. Сделав еще шаг, я поскользнулся и упал. Земля ушла из-под ног, и я оказался в широком пруду, заполненном густой, почти неподвижной жижей. Я не мог пошевелиться.

«О боже!» – только и успел выдохнуть я и через мгновение застрял по колено в этом непонятном месиве. Одной рукой я упирался в «берег», где земля была несколько плотнее. Другая рука сжимала меч, который я старался ни в коем случае не опускать.

Я посмотрел на Остроухого. Настал его черед улыбаться. Приблизившись ко мне, он взмахнул мечом. Удар, в который он вложил остатки своих сил, получился неуклюжим. Сопя от напряжения, я парировал его. Звякнула сталь лезвий. Остроухий был вынужден отступить на пару шагов. Это стоило ему потери равновесия. Пока он силился устоять на ногах, я сумел вытащить одну ногу из жидкой грязи, оставив в жиже свой сапог. Мой белый чулок давно стал серым, но по сравнению с окружающей чернотой он выглядел просто белоснежным.

Видя, что он теряет преимущество, Остроухий снова ринулся вперед, намереваясь нанести мне колющий удар. Их было два, и оба я отразил. Звенела сталь, слышалось наше тяжелое сопение и стук дождя, который становился все сильнее. Я молчаливо поблагодарил Бога за то, что у моего противника кончились его трюки.

Но кончились ли? Остроухий сообразил: ему будет легче меня одолеть, если он зайдет со спины. Однако я разгадал его замысел и сумел ударить его мечом по колену, чуть выше сапога. Остроухий взвыл от боли и отскочил назад. Поливая меня руганью, он снова приблизился. Ненависть ко мне и досада, что ему не удается одержать легкую победу, придали ему сил. Замахнувшись, он здоровой ногой попытался ударить меня в лицо.

Я перехватил его ногу и дернул со всей силы.

Остроухий повалился физиономией в грязь. Он хотел было перевернуться на спину, но его движения не отличались проворством. Скорее всего, из-за боли. Я ударил его мечом в бедро, пробив насквозь. Теперь Остроухий был пригвожден к земле. Эфес меча помог мне выбраться из этого болота. Ухватившись за него, как за посох, я высвободил вторую ногу, вновь пожертвовав сапогом.

Остроухий вопил и извивался, но мой кинжал держал его, словно букашку на булавке. Пытаясь выбраться из этого странного пруда, я придавил Остроухого своим телом, добавив ему боли. Он кричал во все горло. Выпученные глаза были готовы вылезти из орбит. Меж тем он еще ухитрялся размахивать мечом, тогда как я оставался безоружен. Единственное, что я мог сделать, – это плюхнуться на Остроухого, заставив его выронить меч. Однако лезвие успело слегка чиркнуть мне по шее. Кожа сразу почувствовала теплую кровь.

Мои руки потянулись к его рукам. Теперь каждый из нас пытался завладеть мечом. Пыхтя и бормоча ругательства, мы сражались за него не на жизнь, а на смерть. И вдруг где-то неподалеку послышался звук шагов. К нам кто-то приближался. Потом я услышал голоса, разговаривающие по-голландски. Только этих чертовых голландцев нам не хватало!

– Нет, – произнес голос, оказавшийся моим.

Должно быть, Остроухий тоже услышал шаги и голоса.

– Ты опоздал, Кенуэй, – язвительно бросил он мне.

Сапоги, хлюпающие по грязи. Дождь. Мои крики: «Нет, нет, нет!» И голос, грубо потребовавший по-английски:

– Эй, ты! Хватит кулаками махать.

Я отлепился от своего противника. Мой кулак с досады ударил по глинистой жиже. Остроухий хрипло хохотал. Не обращая внимания на его смех, я встал и увидел солдат, появившихся из-за стены тумана и дождя. Попытавшись вытянуться во весь рост, я сказал:

– Меня зовут Хэйтем Кенуэй. Я – помощник подполковника Эдварда Брэддока. Этот человек – преступник, и я требую отдать его в мое распоряжение.

В ответ я снова услышал смех, только вряд ли это был смех Остроухого, все еще пригвожденного моим мечом к земле. Похоже, смеялись солдаты второго небольшого отряда, появившиеся здесь, словно призраки. С ними был их командир. Вначале я увидел его усы, затем – мокрый и грязный двубортный мундир с таким же мокрым галуном, когда-то имевшим золотистый цвет. У меня перед глазами что-то мелькнуло. Я успел понять, что он ударил меня эфесом меча, и потерял сознание.