Я не изгнанник, не влекомый

Чужую радость перенесть,

Мне в этом крае всё знакомо,

Как будто я родился здесь.

И всё ж с гомборского разгона,

Когда в закате перевал,

Такой неистово зеленой Тебя,

Кахетия, не знал.

Как в плески, полные прохлады,

Я погружался в речь твою,

Грузино-русских строк отряды

В примерном встретились бою.

Но где найдется чувству мера,

Когда встает перед тобой

Волной вселенского размера

Лесов немеркнущий прибой?

И в этот миг, совсем не сотый,

Когда ты в жизни жил не зря,

Сроднив и спутав все высоты,

Почти о счастье говоря,

Ты ищешь в прошлом с легкой дрожью:

Явись опять, зеленый зной,—

Год двадцать первый встал и ожил

Над мамиссонской крутизной.

О, сколько слез и сколько жалоб

На старом Грузии пути,

Ночь меньшевистская бежала,

К Батуму крылья обратив.

Рвать крылья эти, что клубили

Одну из самых черных вьюг,

Бригада в искрах снежной пыли

Проходит с севера на юг.

Тобою, Киров, как знамена,

Снега Осетии зажглись,

Когда, не спешась, эскадроны

Переходили в них на рысь.

Снега, снега — зима нагая,

И вот уже ни стать, ни лечь,

Рубить, в снегах изнемогая,

Ходы, что всаднику до плеч.

Переносить вьюки плечами,

Уметь согреться без огней,

Со льдов, увенчанных молчаньем,

На бурках скатывать коней.

Хватив зимы до обалденья,

В победоносный дуть кулак

И прямо врезаться в виденье,

Неповторимое никак.

И в этот миг, совсем не сотый,

Когда ты в жизни жил не зря,

Сроднив и спутав все высоты,

Почти о счастье говоря, —

Они смотрели и стояли,

Снимали иней на усах,

Под ними прямо в небеса

Великой зеленью пылали

Чанчахи вольные леса.

Через долину, прямо над Джуганью,

Стоял хребет, и я встречался с ним

Наедине, за той рассветной гранью,

Когда он весь казался молодым.

Как будто шел, не замедляя шага,

Ко мне товарищ в дальней стороне,

Зелеными рубцами Шалбуздага

О доблести рассказывая мне.

Как будто вторя грозному столетью,

Над кулуаров снегом голубым

По желобам летели легкой смертью

Дымки лавин дыханием одним.

И ледопадов синева нависла

И, как судья, судила черный бор,

А я стоял тяжелый, как завистник,

С той синевой вступая в разговор.

Тот разговор судьба определила,

Чтоб каждый знал всю правду о другом, —

Тут на балкон хозяйка выходила,

Навстречу дню распахивая дом.

Тогда с хребта слетал огнистый глянец,

Всё подменив деталью бытовой,

Как будто утро отдало румянец

Спокойствию хозяйки молодой.

Я прошел над Алазанью,

Над причудливой водой,

Над седою, как сказанье,

И, как песня, молодой.

Уж совхозом Цинандали

Шла осенняя пора,

Надо мною пролетали

Птицы темного пера.

Предо мною, у пучины

Виноградарственных рек,

Мастера людей учили,

Чтоб был весел человек.

И струился ток задорный,

Все печали погребал:

Красный, синий, желтый, черный, —

По знакомым погребам.

Но сквозь буйные дороги,

Сквозь ночную тишину

Я на дне стаканов многих

Видел женщину одну.

Я входил в лесов раздолье

И в красоты нежных скал,

Но раздумья крупной солью

Я веселье посыпал,

Потому что веселиться

Мог и сорванный листок,

Потому что поселиться

В этом крае я не мог,

Потому что я, прохожий,

Легкой тени полоса,

Шел, на скалы непохожий,

Непохожий на леса.

Я прошел над Алазанью,

Над волшебною водой,

Поседелый, как сказанье,

И, как песня, молодой.

Уже открылись домики селенья,

Людей обыкновенных уголки;

Чирками голубого оперенья

Над черепицей плавали дымки.

Охотник шел, походом переполнен,

В плечах шумел лесных ночей настой,

У пояса, как пачки легких молний,

Кипели перья птицы непростой.

В нем горы и озера еще жили,

Иной он слепок мира осязал,

Из самых тонких жизни сухожилий

Дни мастерства лесного он связал.

Пускай умрет он также неизвестным,

Счастливым лесом встанут жизни дни,

О время, ты, наш соучастник честный,

Ревнителя охоты не казни.

Смиряй его, гони по кругу быта

И пламя крыл — фазаном назови,

Но дай ему продлить души избыток

За прибыли охотничьей зари.

За Гомборами скитаясь, миновал Телав вечерний,

Аллавердской ночью синей схвачен праздника кольцом.

Чихиртмой, очажным дымом пахли жаркие харчевни,

Над стенаньями баранов с перепуганным лицом.

Люди чавкали и пели с кахетинскою истомой

И шумели по-хевсурски под навесами в кустах.

Мчались всадники с шестами, и горящая солома

Освещала все сучки нам на танцующих шестах.

И, скользя в крови бараньей, шел, на шкуры наступал я,

И волненье очень смутно стало шириться во мне,

Было поднято гуденьем и в гуденье уплывало

Мое тело, словно рыба, оглушенная во сне.

Больше не было покоя в дымах, пахнувших металлом,

Ни в навесах сумасшедших, ни в ударах черных ног,—

Это старый бурый бубен бесновался, клокотал он,

Бормотал, гудел, он бурю бурным волоком волок.

И упал я в этот бубен, что, владычествуя, выплыл,

Я забыл другие ночи, мысли дымные клубя,

И руками рвал я мясо, пил из рога, пел я хрипло,

Сел я рядом с тамадою, непохожий на себя.

                Словно горец в шапке черной,

                И в горах остался дом,

                Но в такой трущобе горной,

                Что найдешь его с трудом.

                Проходил я через клочья

                Пен речных, леса и лед,

                Бурый бубен этой ночи

                Мне всю память отобьет.

                Чтоб забыл я все потоки,

                Все пути в ночи и днем,

                Чтоб смотрел я лишь на щеки,

                Окрыленные огнем;

                Чтоб свои свихнул я плечи

                Среди каменных могил,

                Чтобы, ночь очеловечив,

                С ней, как с другом, говорил, —

                В этой роще поредевшей,

                Этот праздник не виня,—

                О не пившей и не евшей,

                Не смотревшей на меня.

Вдруг людей в одеждах серых породила темнота,

Скромность их почти пугала среди праздничной орды,

Даже голос был особый, даже поступь их не та,

Будто вышли рыболовы в край, где не было воды.

То слепые музыканты разом подняли смычки,

Заиграли и запели, разевая узко рот,

Точно вдруг из трав зеленых встали жесткие сверчки,

Я читал на лицах знаки непонятных нам забот.

Тут слепые музыканты затянули тонкий стих,

Ночь стояла в этих людях, как высокая вода,

Но прошел, как зрячий, бубен сквозь мелодию слепых,

И увидел я: на шлеме след оставила звезда,

На линялом, нищем шлеме у слепого одного,

Что сидел совсем поодаль, пояс тихо теребя.

И на шлем я загляделся непонятно отчего,

Встал я рядом с тамадою, непохожий на себя.

                Словно был я партизаном

                В алазанской стороне

                И теперь увидел заново

                Этот край, знакомый мне.

                Как, ломая хрупкий иней

                И над пропастью скользя,

                К аллавердской ночи синей

                С гор спускаются друзья.

                За хевсурскими быками

                Кони пшавов на гребне,

                С Алазани рыбаками

                Гор охотники в родне.

                Словно шел я убедиться,

                Что измятый, старый шлем

                Был воинственною птицей,

                Приносившей счастье всем.

                Что, храня теперь слепого

                В алазанской стороне,

                Он, как дружеское слово,

                Сквозь года кивает мне.

Подходил рассвет, и роща отгремела и погасла,

Мир вставал седым и хмурым, бубен умер на заре,

Запах пота и полыни, в угли пролитого масла,

Птицы крик — и в роще сизый след поводьев на коре.

Обнажились вмиг вершины, словно их несли на блюде

И закрыли облаками от объевшихся гостей,

А под бурками вповалку непробудно спали люди,

Как орехи, волей вихря послетавшие с ветвей,

Ниже, в сторону Телава, спали лошади, упавши,

Спали угли, в синь свернувшись, спали арбы и шатры,

Спали буйволы, как будто были сделаны из замши,

Немудреные игрушки кахетинской детворы.

За Гомборами скитаясь, миновав Телав вечерний,

Я ночные Алла-Верды видел в пышности во всей,

Дождь накрапывал холодный, серебром и старой чернью

Отчеканенные, спали лица добрые друзей.

Я наткнулся на барана с посиневшими щеками,

Весь в репейнике предсмертном, грязным боком терся он

О забытую попону, о кусты, о ржавый камень,

И зари клинок тончайший был над шеей занесен.

Я, как лезгин, смотрел с заветной кручи

На Алазани белый ремешок,

И подо мной раскачивались тучи,

Сквозь эти тучи самолет прошел.

Следили горы за гуденья силой,

Как птицы за полетом стрекозы,

И предков кровь, что лица заострила,

На мир смотреть учила сверху вниз.

Стал самолет в лазурь полей снижаться,

Своим гуденьем сердце веселя,

Стояли горцы, бросив улыбаться,

Внизу цвела Кахетии земля.

Шло дело к ночи. В темноту баллады

Лишь стоит нам рассказ перенести,

Задышим мы пожаров долгим чадом,

Услышим пули по всему пути.

Увидим, как дымились Цинандали

И крепости взлетали в простоте,

Свидетелей ущелья поглощали,

Аулов сто пылало вслед за тем.

Но нет мюридов… Нет Орбелиани,

Нет Чавчавадзе… Только огоньки

Шли винными совхозами в тумане,

Хлопковыми полями у реки.

Победы большевистские утехи

Нам говорили: если поспешить,

То можем мы спуститься в Лагодехи,

У очагов сесть, бурки обсушить.

И, не шумя излишними страстями,

Хлебать хинкал, заправив чесноком,

Старинными делиться повестями,

Не вымещая злобы ни на ком.

И кахетинец будет черноусый

С лезгином пить до самого утра,

Для горных дев подарит гостю бусы,

Любимые кусочки серебра.

Старик стоял в купели виноградной,

Ногами бил, держась за столб рукой,

Но в нем работник яростный и жадный

Благоговел пред ягодной рекой.

Гремел закат обычный, исполинский,

Качались травы, ветер мел шалаш,

Старик шагнул за край колоды низкой,

Вошел босой в шалашный ералаш.

Худые ноги насухо он вытер,

Смотрел туда, долины старожил,

Где в море листьев, палок, перекрытий

Сверкали лозы, падали ножи.

Всё выведено было черной тушью,

Какой-то кистью вечно молодой,

Он, горсть земли зажав, прилег и слушал,

Шуршал в руке кремнистый холодок,

И холодок шел по кремнистым жилам,

Лежал, к земле прижавшись, не дрожа,

Как будто бы передавая силу

Тем смуглым лозам, людям и ножам.

Журчал в купели теплый сок янтарный,

И солнце, сжато облачной грядой,

Столы снегов залив лиловым жаром,

Распаренным висело тамадой.

Из духана небольшого на порог свинцовой ночи

Он выходит, разминаясь, у него веселый нрав.

Он шофер и кахетинец, кизикийски прост и прочен,

С ним лечу лихой дорогой от Сигнаха на Телав.

Лишь возов высоких тени, рощи в сумраке кромешном,

Лишь смерчей песчаных, пыльных неживые завитки,

Хруст, как будто чьи-то кости распадаются поспешно,—

То дробим мы позвоночник пересохшей в дым реки.

Сбоку реет рой неверный зыбких сел, садов, прохожих,

Как из аспидного ада, поездной гудит гудок,

Мы взлетаем над обрывом, — небольшую жизнь я прожил,

Вот такой пустынной ночью, может быть, и выйдет срок.

Остановка на мгновенье перед домиком кремнистым.

Свет. Целуется шофер мой с юной женщиной в платке.

Вновь возы, смерчи и броды, рассекаемые свистом,

Будто гонит с нами рядом тень вселенной налегке.

Ничего не разобрать уж — даже тучи задымились.

Словно в бегство от поспешной той любви летим во тьму,

Вдруг мелькнули кипарисы, как особенная милость,

Это значит — я доставлен прямо к дому моему.

И шофер мне простодушно говорит: «Теперь обратно,

Я к утру вернуться должен от Телава на Сигнах».

Вслед глядел я — предо мною снова ночь сверлили пятна:

Это мчался гладиатор в славы собственной лучах.

Вы — сестры башням тем,

Что встали над Ушгулом,

Но я не пьян — я нем

Пред вашим сном сутулым.

Да, осень и вино,

Здесь безупречны вина,

А осенью родной

Сигнахец пьет их львино.

Зубами он берет

Стакан — и в горло разом,

Как будто воду льет

Или теряет разум.

Стакан, что пуст и прост,

Он ртом швыряет в воздух,

Стакан летит до звезд,

А стол весь в синих звездах.

Идет в полет стакан,

Звенит стакан обратно,

И молодец не пьян,

Но молодцу приятно.

И жизнь — вина густей,

И смерть полна лукавства,

Как призраки страстей

В ребячьем сне сигнахца.

Я знаю: упрекнут

Меня за это строго,

Что кахетинцы пьют

Как будто слишком много.

Но где ж еще вино

Так связано судьбою

С крестьянством, заодно

С природой голубою?

Я с башенных высот

Старейшего Сигнаха

Гляжу: идет народ

Не пьяного размаха.

Где скат полей не крут,

Проворны хлопководы,

И техники бредут,

Что опекают воды.

И в малярийный хрип

Надалазанской чащи,

Где быт в болото влип,

Приносят хины ящик.

С добычей на боку

Охотники шагают,

И много табаку

Лежит на Цнури-Цхали.

Но виноградный блеск,

Всесильный и обильный,

Царит от горных мест

Вплоть до пустыни пыльной.

Вы — сестры башням тем,

Что встали над Ушгулом,

Вы — каменных поэм

Разрозненные гулы.

Просите снова жизнь

Зубчатым басом глыбы,

Чтоб осени ножи

Несчетность лоз нашли бы.