На лугу возле шоссе щипала травку кобыла, а рядом с ней резвился длинноногий жеребенок.

По шоссе одна за другой мчались машины — грузовики, автобусы, легковушки. Обгоняя их, с безумной скоростью проносились мотоциклы, а по самому краешку осторожно и тихо катились велосипеды.

Кобыла не обращала на это вечно грохочущее шоссе ни малейшего внимания; тяжело прыгая — передние ноги у нее были спутаны, чтобы далеко не уходила, — она передвигалась от одного клочка травы к другому, отыскивая зелень посвежее, и все время била хвостом, пытаясь согнать со спины и боков слепней. Но жеребенок, лишь месяц назад вставший на свои крепенькие длинные ножки, не мог оторвать удивленных и восхищенных глаз от гудящей и пылящей дороги.

— Ах, какой красавец! — ахал он, завидев оранжевый с синей полосой автомобиль. — Ой, какой большой! — ойкал от страха, заметив, огромный серебристый грузовик-холодильник. — Ишь, какая смешная! — выпучив глаза, разглядывал украшенную лентами свадебную «Волгу» с куклой на капоте.

Как-то даже рассмеялся:

— Ха-ха, что я вижу! Посмотри, мам: на автомобиле желтый цыпленок нарисован!

Но его мама, как мы уже знаем, не любила смотреть на автомобили. Она даже нарочно отворачивалась от шоссе, как бы желая тем самым показать, что все эти автомобили ей не друзья. И во многом вкусы и интересы жеребенка и его матери сильно разнились. Если жеребенку небо казалось синим и прозрачным, трава — чистой и аппетитной, вода — холодной и освежающей, то его мать в каждом глотке воды ощущала привкус стирального порошка, в воздухе — запахи бензина, сажи и серы, да и трава на придорожном лугу отдавала всякими химикатами. А шоссе ее просто раздражало: гул, треск, пыль; машины она называла вонючими железными ящиками. Поэтому своими открытиями и восторгами жеребенок охотнее делился не с матерью, а с бурой телочкой, убегавшей от большого коровьего стада, чтобы поболтать с веселым, резвым жеребенком.

— Ах, как было бы здорово, если бы нас посадили в большой серебристый грузовик и хоть немножко покатали! — мечтал жеребенок.

— Я бы очень боялась: а вдруг выпаду! — испуганно моргала его приятельница.

— Не бойся. Я бы не дал тебе выпасть, удержал, — отважно встряхивал жеребёнок ещё коротенькой гривкой.

— Я так и думала, — скромно опускала тёлочка глаза. — Побегу расскажу маме, какой ты славный и смелый.

Она смешно скакала к стаду, а жеребёнок, радостно вскидывая голенастые ноги, тоже мчался к своей маме и снова не мог оторвать глаз от шоссе.

— Глянь, — очень удивился он, — какая машина! Вся красная, а сверху лестница. Мам, а зачем ей лестница?

— Не знаю и знать не хочу, — ворчала кобыла, даже не поднимая глаз на диковинную машину.

— Ого-го! — воскликнул он однажды. — Такого я ещё сроду не видывал!

По шоссе медленно ехал грузовик с высокими решётчатыми бортами, и вёз он… кого бы вы думали? Лошадей! В глазах у них застыл страх, головы были печально и беспомощно опущены.

— Счастливого пути! — крикнул им жеребёнок. — Приятного путешествия по белу свету! Как я вам завидую!

Один старый жеребец поднял голову и проржал что-то в ответ, но что, жеребёнок не разобрал.

«Наверно, поблагодарил за добрые пожелания», — решил он и, заметив приближающуюся тёлочку, поскакал к ней.

— Ты слышала, — кричал он на скаку, — ты видела, как моих родичей везли в машине, чтобы показать им весь мир? Я пожелал им счастливого пути, и они сказали спасибо. Когда вырасту, тоже отправлюсь путешествовать!

Однако на этот раз тёлочка не спешила с ним согласиться. Она даже презрительно пожевала губами и глянула на жеребёнка свысока.

— А мама сказала, — ехидно возразила она, — что этих лошадей повезли на бойню.

— На бойню? — удивился жеребёнок, и его сияющие глаза затуманились.

— Да, на бойню, — повторила тёлка. — И ещё сказала, что скоро всех лошадей туда свезут.

— Не ври! — возмутился жеребёнок.

— Мама сказала, — безжалостно продолжала тёлка, — что от вас, лошадей, нынче никакого проку, никому вы не нужны, сказала мама, и поэтому вас отправляют на бойню. Она ещё сказала, что лошадей вытеснили автомобили и тракторы, а нас, коров, это мама так сказала, никто не вытеснит, потому что мы даём молоко, а вы, лошади, ничего хорошего не даёте и уже не дадите, только нашу траву зря переводите, а проку от вас никакого.

Жеребёнок просто онемел — так ошеломили его слова подружки.

— И поэтому мама не велела мне даже смотреть на тебя! — закончила тёлка и, гордо задрав маленькие рожки, степенно зашагала к стаду, оставив жеребёнка обиженным и униженным.

— Врушка врал, врушка врал, он с три короба наврал, по мосту враньё повёз — провалился, не довёз! — придя наконец в себя, закричал жеребёнок вслед тёлке, однако она даже обернуться не соизволила.

«Врушка врал…» — повторил про себя жеребёнок, однако его чистое и доверчивое сердечко замутилось, он, подбежав к матери, ткнулся мордой в её тёплый бок, ища утешения.

— Мам, а мам, правду говорят, что от нас, лошадей, никакого проку и что нас трактора и автомобили вытеснили? — тихо спросил он, надеясь, что мать только посмеётся в ответ.

Однако кобыла грустно покачала головой и сказала:

— Да, это правда.

— А как же та большая машина с решётчатыми высокими бортами, — снова спросил жеребёнок, — неужели она правда везла лошадей на бойню?

— Кто это тебе сказал? — насторожилась мать.

— Бурая тёлка. И ещё она говорит, — всхлипнул жеребёнок, — что от меня тоже никакого проку, поэтому она больше не будет со мной дружить.

Кобыла с тревогой и любовью посмотрела на своего длинноногого сыночка, перед которым так неожиданно открылась мучительная правда жизни.

А когда они вернулись в конюшню, кобыла всю ночь напролёт рассказывала сыну о славном прошлом лошадей, вспоминала такие необыкновенные, удивительные истории, героями которых были его предки, что на следующее утро жеребёнок, снова весело подпрыгивая, побежал к коровьему стаду и до тех пор носился возле него пока спесивая тёлка не подошла.

— А моя мама сказала, — как горохом начал сыпать жеребёнок, — что у нас, лошадей, такое замечательное прошлое, какого ни у одной коровы никогда не было и не будет! Мама сказала, что мы участвовали в сражениях и окровавленные падали на поле брани, что мчались быстрее ветра, неся всадника с победной вестью! И ещё мама сказала, что мы были самым дорогим подарком для королей и самой большой надеждой для пахаря! И ещё мама сказала, что у нас на шее звенели колокольчики и сафьяновые сёдла для нас вышивали золотом и что, спасая съёжившихся от страха людей, мы уносили их от голодных волчьих стай… И даже теперь, говорила мама, рысаки участвуют в состязаниях, и весь мир им аплодирует! И ещё она сказала, — захлёбываясь словами, продолжал жеребёнок, — что вы, коровы, ленивые и толстопузые, только и умеете — жевать да мычать, и позволяете себя доить, и нет у вас никакой интересной истории, вот!

С минуту бурая тёлка стояла как оглушённая, пытаясь переварить всё, что услышала. А придя в себя, выпалила:

— Ах так! Ну смотри! Всё-всё расскажу маме, что ты тут на нас наплёл: и что мы толстопузые, и что ленивые, и что только одно и умеем — мычать да жвачку жевать. Мама быку пожалуется, и он тебя — рогами в бок! Будешь знать.

— Ябеда! — с презрением кинул ей жеребёнок.

Помолчав, тёлка добавила:

— Каким бы ни было ваше прошлое, всё равно вас вытеснили машины, а нас никто не вытеснил. И если вы, лошади, такие храбрые, на войне были, так почему же вы испугались автомобилей и тракторов, почему и пикнуть против них боитесь?

Жеребёнок не знал, что ответить, только с досады рыл копытом землю и бил себя по бокам хвостишком.

А тёлка вернулась в стадо, прижалась к боку матери-коровы и издали, не прекращая жевать, косилась на жеребёнка.

Постояв возле стада, жеребёнок задумчиво побрёл к матери. Тёлкины слова больно задели его. Что ни думай, как ни сердись, однако была в них крупица правды. Ведь и в самом деле они, лошади, ни разу не оказали сопротивления тракторам и автомобилям. Что с того, что его мама с презрением отворачивается от катящихся машин — ведь машинам от этого ни жарко ни холодно.

И его юное сердечко сдавило тяжким обручем: жеребёнок почувствовал себя ответственным за честь всех лошадей. Он даже не пожаловался матери на то, как вновь обидела его тёлка: понял уже, что есть вопросы, которые следует решать самому. Совсем другими глазами смотрел он теперь на шоссе, на нескончаемую вереницу автомобилей, и думал при этом о чём-то своём. И однажды вдруг решительно поскакал в сторону широкой асфальтовой ленты.

— Ты куда? — попыталась удержать его мама. — Там опасно, сейчас же назад!

Но жеребёнок притворился, что не слышит её зова. Перепрыгнув через кювет, он замер на обочине и, чего-то ожидая, начал внимательно следить за проезжающими мимо машинами. Ждал долго — до тех пор, пока вдалеке не показался король всех автомобилей — огромный серебристый холодильник. Когда машина подъехала совсем близко, жеребёнок внезапно выскочил на проезжую часть и, широко расставив ножки, гордо выпятил грудь навстречу серебристому великану.

Водитель, заметив неизвестно откуда взявшегося жеребёнка, который не только преградил путь машине, но, казалось, готов броситься на неё, — растерялся, слишком резко затормозил, слишком круто вывернул руль, и машину занесло, она съехала в кювет и с грохотом перевернулась.

Какое-то время ещё вращались огромные спаренные колёса, а когда они перестали крутиться, наступила странная, жуткая тишина. Кобыла окаменела от ужаса, а пасшееся на своём лугу коровье стадо даже траву перестало щипать. Сам бурый бык, выпучив глаза, смотрел на перевёрнутую машину, которая издали была похожа на снесённый ураганом сенной сарай.

А жеребёнок всё ещё стоял на шоссе, упираясь всеми четырьмя копытами в твёрдый асфальт, только теперь ножки его дрожали, как заячий хвостик. Он беспрерывно моргал, не в силах поверить тому, что натворил. Долго ещё стоял бы жеребёнок на шоссе и смотрел на поверженного гиганта, если бы не другие автомашины, которые одна за другой тормозили у места аварии. Поняв, что пора уносить ноги, жеребёнок поскакал обратно на луг и прижался к маме.

Они оба молча наблюдали, как люди с трудом открыли дверцу кабины перевернувшегося серебристого великана и оттуда выбрался водитель. Даже здесь, на лугу, были слышны его сердитые крики. Он ругательски ругал всех лошадей — жеребцов, кобыл, жеребят. Накричавшись, водитель стал озираться по сторонам в поисках виновника аварии, а заметив его, схватил палку и устремился на луг.

— Несись прочь во все лопатки! Беги! — подтолкнула жеребёнка мать, и он помчался что было сил.

Водитель попытался поймать его, но попробуй догони ветер в поле! Продолжая ругаться, человек вернулся на шоссе и на попутной машине отправился к телефону, чтобы вызвать техпомощь.

Когда опасность миновала, жеребёнок подбежал к коровьему стаду. Коровы и бурый бык снова щипали траву, обсуждая недавнее происшествие. Только молоденькая тёлушка не прикасалась к траве и всё искала глазами жеребёнка. Увидев его, она тут же затрусила к нему:

— А мама корова мне…

Жеребёнок прикинулся, что не слышит. Теперь, когда никакое наказание уже ему не грозило, когда перестали дрожать ноги, он несколько пришёл в себя и даже гордо вскинул голову.

— Мама сказала мне, — повторила тёлка, — что так поступать глупо и нехорошо, что ты и сам мог погибнуть, и водителя погубить… — И, помолчав, добавила: — А мне… мне кажется, что ты такой храбрец, какого на нашем лугу ещё сроду не видели и не увидят!

Жеребёнок молчал. Он смотрел вдаль и словно видел перед собой быстроногого коня, уносящего с поля боя раненого всадника… Видел тройку с колокольцами, за которой гонится волчья стая; видел коней, пасущихся ночью на лугу, полном соловьиного щебета; видел состязания рысаков на льду озера и диких жеребцов, быстрее ветра несущихся по необъятным степям; видел лошадь, запряжённую в тяжёлый плуг, — видел всё великое и славное прошлое своего лошадиного рода…