«Экзекуции» не было и на следующий вечер, и еще на следующий.

А вот суббота оказалась совсем особенным днем. В ту субботу, поздним вечером, Евгений впервые наблюдал не просто заботливое родительское отшлепывание, а самую что ни на есть Торжественную Порку.

Этот вечер также начался с семейного чтения, длившегося, впрочем, недолго, потому что отец семейства довольно быстро дочитал ту книгу, которую семья слушала несколько вечеров подряд.

И, отложив книгу, папа Лизы многозначительно посмотрел на жену, потом на дочь, и произнес некую ключевую фразу.

Мама Лизы и сама Лиза встали со своих кресел и вышли из гостиной. Их действия при этом были наполнено такой важностью и серьезностью, что сердце Евгения екнуло. Он понял, что в этот вечер он увидит нечто и еще более знаменательное, чем раньше!

Прерывисто дыша, и начиная возбуждаться, он принялся ждать.

Ожидание длилось недолго.

Вскоре мама и дочь вернулись в гостиную, и Евгений увидел, что Лиза переоделась. Или, скорее всего, была переодета мамой. Теперь на Лизе был не ее длинный домашний халат, а коротенькое пышное платье, какие носят в торжественных случаях маленькие девочки! Коротенькое пышное платье, с надетыми под него воздушными нижними юбками, едва прикрывающими кружевные панталоны. И, кроме того, в прическе Лизы были заплетены большие банты! На ногах ее Евгений увидел беленькие носочки и изящные туфельки, по своему фасону также подходящие скорее маленькой девочке, чем совсем взрослой девушке.

Но самым важным был предмет, который Лиза держала в руках. Это было не что иное, как широкий кожаный ремень!

Увидев его, Евгений даже простонал слегка. Он начинал понимать, что ему сейчас предстояло увидеть.

В то время как Лиза, держа ремень в руках и склонив голову, стояла рядом со столом, папа Лизы подошел к нему и несколькими движениями прератил в ту самую подставку для экзекуций, которую Евгений уже видел.

После этого Лиза отдала ремень отцу, легла вниз животом на приготовленную для нее подставку, и мама Лизы принялась готовить ее к порке. Она медленно подняла подол ее детского платьица, и завернула его повыше. Затем она принялась поднимать и заворачивать ее нижние юбки, которых оказалось никак не меньше семи. Мама Лизы поднимала и заворачивала их не все сразу, а одну за другой, не торопясь, и с каждой новой юбкой возбуждение Евгения нарастало.

И он видел, что Лиза возбуждается ничуть не меньше его самого! Потому что в свой сильный бинокль Евгений видел, как от глубоких вздохов вздымается ее спина.

И вот, наконец, все нижние юбки были завернуты Лизе на спину, и ее маме осталось только опустить панталоны дочери. Это, кстати, были очень красивые панталоны, розовые, с кружевом по краям штанишек, и они тоже возбудили Евгения просто невероятно!.. Переведя бинокль на лицо Лизиного отца, Евгений увидел на нем, однако, не возбуждение, а умиление и какое-то особенное спокойствие и торжественность.

И вот Лизина мама медленно опустила панталоны дочери до колен, и произнесла несколько слов. Глядя на ее губы, Евгений вдруг ясно понял, что это были за слова. Мама Лизы сказала: «Ну-ка, доча, расслабься! Не напрягай попу!..»

Надо полагать, эти слова входили в постоянный ритуал, и Лиза действительно расслабилась, но на Евгения слова ее мамы произвели обратный эффект. Он еще больше возбудился! Он возбудился до такой степени, что ему показалась, что его фаллос даже завибрировал слегка, как будто теперь это был не его собственный орган, а некое суперсовременное приспособление из магазина интимных аксессуаров.

И вот папа Лизы ухватил ремень поудобнее, поднял руку, и..

И хлестнул дочь по голой попе, поперек ее прекрасных ягодиц, первый раз! А потом и второй. И третий. И пятый! И еще! И еще!..

На коже Лизы появились красные полосы. Но вновь Евгений понял, что удары ремня были, как и шлепки ладонью в прошлый раз, вовсе даже не болезненными, а всего лишь ОСОБЕННО ЧУВСТВИТЕЛЬНЫМИ, то есть вновь выдержанными на той самой грани между болью и наслаждением, в которой наслаждению отводится главное место, а боли – всего лишь вспомогательная, обрамляющая роль.

Всего ударов ремня было двадцать пять. Следы от них покрыли попу Лизы равномерно, и теперь она вся была красной, и, очевидно, Лиза чувствовала, как ее попа буквально горит.

Но самое интересное, что примерно на двадцатом ударе Евгений увидел, как Лиза сжимает свои ягодицы, и буквально сжимается вся! И последние пять ударов были, пожалуй, немного больнее, чем предыдущие двадцать.

«Что это такое?» - спросил себя Евгений. – «Ей же сказали не напрягаться? Зачем она напрягается?..»

И вдруг он понял! Лиза напрягалась потому, что к ней пришел оргазм! И родители прекрасно понимали, что с ней происходит, помогали дочери достичь вот этого сладостного ощущения, и, очевидно, последние пять ударов ремнем даже усиливали ее ощущения.

Ощущения Евгения в этот раз также были еще более проникновенными. Так же, как и в прошлый раз, вместе с последними ударами ремня семя Евгения вырвалось из плена, и юношу охватил потрясающей, невероятной силы оргазм!.. «Опять трусы стирать придется тайно от мамы!» - подумал он.

И вот Торжественная Порка закончилась. Вновь Лизины родители растерли ей попу, и поцеловали ее каждый в свою половинку.

А когда панталоны Лизы вновь оказались надеты, а ее нижние юбки и платьице расправлены, она поднялась со своего ложа и принялась обнимать и целовать родителей с гораздо большим чувством, чем в прошлый раз.

И на ее раскрасневшемся лице вновь не было ни следа слез или страданий, а одно только глубинное, чувственное, духовное удовлетворение.

И благодарность, огромная благодарность маме и папе.

Ах, как это приятно, опять сказал себе Евгений, быть заботливо выпоротым своими собственными родителями! Как это приятно – одеть пышное детское платье, десяток нижних юбок и красивые панталончики только для того, чтоб позволить маме поднять платье, поднять нижние юбки и опустить панталончики, чтобы папа мог как следует выпороть тебя!.. Как следует для выражения взаимной любви и собственного проникновенного наслаждения.

«Хочу, хочу быть Торжественно Выпоротым папой и мамой!» - опять мысленно воскликнул Евгений. – «И не просто так выпоротым, а в образе девочки! В платье! В пышных панталонах! Чтобы снимать их, и лежать голой попой вверх! И пусть порют! Пусть порют!..»

4

Но в его семье телесные наказания не были приняты. Впрочем, какие же это наказания?.. Это телесные наслаждения! Для того, чтобы они были возможны, да еще на таком высоком духовном уровне, как это было в семье Лизы, надо отказаться от тех глупых предрассудков, ненужных страхов и табу, которых немало наложили на человеческие отношения всевозможные религиозные и философские системы, само понятие «наслаждение» тесно связавшие с понятиями «порок», «запрет», «грех» и прочими «ай-яй-яй».

Человек – не животное, управляемое инстинктами!

Человек не может и не должен жить без наслаждений!

Жизнь и так довольна коротка, и если еще и от чувственных наслаждений отказаться, то жить будет просто противно.

Так вот, да здравствуют наслаждения!

И более того – да здравствуют гармоничные наслаждения!

Поскольку там, где гармония, нет места низменным наслаждениям, связанным с болью и страданием и самого отдельно взятого человека, и всех тех людей, которые его окружают.

На этом и была основана та философская система, на которой, надо полагать, и была завязана вся система жизни, принятая в семье Лизы.

«Интересно, как у них все началось?..» - задумался Евгений на утро после первой увиденной им Торжественной Порки. И тут же, таинственным образом, через космическое Откровение, получил ответ на свой вопрос.

Он увидел дачные угодья Лизиных родителей, он увидел саму маленькую Лизу, бегающую между кустами роз голышом, в одной только панамке, он увидел, как она подбегает то к маме, то к папе, и они ласково шлепают ее, и она жмурится от удовольствия, прижимаясь к родителям. Он увидел, как Лиза растет, по-прежнему дома обходясь без какой-либо одежды, и растет чувственное взаимопонимание между нею и ее родителями, и однажды в порыве особенной ласки ее папа укладывает свою уже довольно большую девочку себе на колени голой попой вверх и шлепает несколько раз, и Лиза болтает ногами вовсе даже не от боли, страха или гнева, а от радости, пришедшей к ней от того, что ее понимают, и понимают очень хорошо.

И еще Евгений понял, что в этих трепетных отношениях и близко нет ничего того, что относится к понятию «инцест». Сложившаяся в семье Лизы гармония, отбросив массу глупых предрассудков и ненужных табу, сохраняла, тем не менее, главную основу, без которой гармония становится невозможной.

К сожалению для Евгения, гармония в его семье тоже была, но другого рода – при том, что у него с родителями были прекрасные отношения. Они сумели воспитать его так, что он и любил, и уважал их, и не столько боялся их самих, сколько боялся их огорчить или разочаровать чем-либо.

И, однако, родители Евгения считали, что между родителями и детьми всегда должна выдерживаться определенная дистанция, что нельзя открыто выражать свои чувства, что не стоит слишком много «нежничать» и «сюсюкать». То есть, так считал отец Евгения, который был воспитан именно так, и именно такой порядок завел в своей семье. Его жене пришлось с этим согласиться, и, соответственно, Евгений, не видя ничего другого от рождения, также считал их семейный порядок единственно возможным и самым что ни на есть правильным.

На самом же деле и мать Евгения, и его отец вполне обладали и нежностью, и чувственностью, и ощущением чего-то особенного в себе, вот только не могли они открыто выражать эту чувственность, и эту особенность.

Отец Евгения, будучи подростком и молодым человеком, иногда во время походов в магазин вдруг забредал как бы помимо своей воли в отдел женского белья и с преувеличенным вниманием принимался разглядывать все эти трусики, бюстгалтеры, ночнушки и прочие прелести, представляя в них самого себя, и думая об ощущениях, которые могли бы подарить ему эти нежные дамские тряпочки. И тут же он гнал от себя эти ощущения, и убегал из этого отдела со всех ног.

А мама Евгения, будучи девушкой, рассматривая и поглаживая выбираемое в магазинах белье, тоже иногда представляла себе, как хорошо было бы нарядить в него какого-нибудь юношу. Вон того, например, мускулистого! Или вон того, с очень симпатичной поджарой попкой. На ней, этой великолепной попе, очень хорошо смотрелись бы вот эти беленькие кружевные трусики!.. И, может быть, было бы очень интересно отдаться молодому человеку, не раздетому совсем, а одетому в дамскую ночную рубашку – чтобы можно было ее медленно поднимать, поднимать вверх, открывая его напряженную плоть, готовую уже войти ей самой в разгоряченное лоно…

И мама Евгения тоже гнала свои фантазии прочь, как бы говоря себе: «Не положено! Нельзя! Запрещено!..»

Да кем запрещено-то?..

Кем не положено?..

Почему нельзя?..

5

Но, отгоняя свои невольные фантазии прочь, родители Евгения все же не смогли отогнать их совсем, а лишь загнали глубоко внутрь, в самые потаенные отделы своих тел и душ. И уже в момент таинства собственного зачатия Евгений впитал их, и потому еще до рождения стал особенным ребенком.

В раннем детстве ему тоже было разрешено бегать по даче и на пляже голышом, и, принимаясь время от времени разглядывать своих загорелых с ног до головы сверстниц, он вдруг понимал: «Они другие! И не только потому, что у нас с ними разные пиписки, а потому, что они по-другому движутся! По другому думают! По-другому говорят и смеются!..И вообще, они находятся от меня по Другую Сторону!.. Интересно, как это – быть на Другой Стороне?.. Ну, они-то сами, наверное, думают, что они – по Эту Сторону, а на Другой Стороне находимся мы, мальчики!..»

Когда Евгений стал постарше, он любил смотреть на девочек в платьях. Девочки в шортах и брючках интересовали его намного меньше. Особенно ему нравилось, когда летний ветер поднимал девчачьи платьица вверх, открывая всеобщему обозрению попки в красивых трусиках.

При этом Евгений получал замечательное эстетическое удовольствие, и, опять-таки, всегда задумывался: «А как это – носить платье и одни только трусики под ними? И не смущаться, если эти трусики становятся видны окружающим?.. Да, одеть бы хоть раз платье и понять, что это такое – быть одетым как девочка! Или просто - быть девочкой!..»

Несколько раз ему хотелось попросить родителей, чтобы они одели его как девочку, и он уже было подходил к ним с этой просьбой, но, взглянув на их лица, понимал, что никогда не сможет попросить их об этом.

И еще – ни в раннем детстве, ни позже Евгения никогда не шлепали, не говоря уже о порке. Его родители ухитрились обойтись без этого. Самым страшным наказанием маленького Жени был угол, куда его отправляли размышлять о жизни и о своем месте в ней.

Зато маленький Женя видел однажды, как одна энергичная мама крепко отшлепала на пляже свою пятилетнюю голопопую дочь. Та что-то такое разбила или разлила в силу своей шаловливости, и вскоре, лежа у мамы на коленях, уже голосила на весь пляж, поскольку шлепки были очень даже звонкими, и надо полагать, очень болезненными.

Женя смотрел на это с ужасом. «А если бы меня вот так?..» - думал он, не ощущая никакого удовольствия. Уже тогда он понял, что боль сама по себе, тем более – сильная боль, не может быть связана для него с удовольствием.

И потому, когда он увидел те особенные процедуры, которым, по общему согласию, подвергалась Лиза, это стало для него настоящим откровением, настоящим открытием. Это что-то всколыхнуло, и навсегда изменило в нем, изменив и его фантазии.

Он не смел попросить родителей отшлепать или выпороть его, но он стал мечтать о том, чтобы его отшлепала или выпорола девушка, которая бы согласилась сыграть для него роль Мамочки, а он бы сыграл для нее роль Непослушной Дочки.