Вторжение советских войск в Афганистан всколыхнуло весь мир и на десять ближайших лет коренным образом изменило политическую обстановку на планете. Советы испытывали прессинг со стороны всего западного мира. Даже знаменитая московская Олимпиада, которая должна была пройти с невиданной помпезностью и размахом подверглась бойкоту многих государств и в итоге, по сути, превратилась в турнир спортсменов социалистического лагеря.
У Ахмада ар-Равийя состоялся нелегкий разговор с муфтием Абдуль-Хамидом Зия, в результате которого Закиру удалось досрочно закончить обучение в медресе, сдав экзамены экстерном, что воспринялось, как явление поистине беспрецедентное.
— В Африке ты виртуозно овладел оружием, но теперь твоим главным оружием станут твои знания. В первую очередь знания, а уж потом автомат, — наставлял ар-Равийя своего подопечного. — Одна из основных твоих задач в Афганистане — стать проповедником наших идей. Конечно, и твой военный опыт тоже ни в коем случае не следует сбрасывать со счетов. Отряды афганских муджахиддинов сейчас нуждаются в опытных, толковых командирах. Братья по вере помогут им. Но организация отрядов, отправка умелых инструкторов из различных стран исламского мира займет немало времени. Поэтому отправляйся, не мешкая, тебя уже ждут с нетерпением.
Очередную встречу Центр назначил ему в Израиле. На этот раз дорога была долгой, путанной и сложной. И не только потому, что так требовали правила конспирации. Выбраться из воюющего Афганистана в Израиль было делом далеко не простым. Легитимная причина, правда, нашлась довольно просто — ссылаясь на свои африканские связи, Китаец должен был провести переговоры об отправке группы инструкторов боевой подготовки.
Из афганского Джелал-Абада он по реке Аму-Дарья переправился в советский Термез, что на юге Узбекистана, благо советско-афганская граница в те смутные дни еще не была столь прочной и хорошо укрепленной, чтобы не найти в ней брешь. Из Термеза его доставили в Ташкент, а оттуда в — Москву. Поезд «Красная стрела» домчал его в Ленинград. В городе на Неве он позволил себе небольшую вольность — провел часа три, больше просто не мог позволить, в Эрмитаже. Когда он бродил по залам музея, впереди мелькнула копна светлых волос. «Эля!», ёкнуло сердце и он устремился вперед. Но это была не она. Совершенно незнакомая девушка, явно недоуменно оглянулась, когда он дотронулся до её локтя, и молодой человек поспешил пробормотать извинения. Конечно, телефон Элеоноры он помнил наизусть, но о том, чтобы позвонить ей не могло быть и речи. Незачем было бередить душу этой совершенно чудесной девушке. Да и себе тоже.
Перебравшись в Финляндию, из Хельсинки, он, наконец, вылетел в Израиль. ТельАвив, несмотря на глубокую ночь, встретил его привычным весельем набережных, мерным шумом волн и морем огней. Китаец припомнил, как метко определяют израильтяне суть жизни своих трех самых больших городов: Иерусалим молится, Хайфа работает, ТельАвив гуляет. Да, не зря называют ТельАвив городом без перерыва. А тут он еще прилетел к концу рабочей недели, когда большинство горожан предпочитали морское побережье собственным квартирам. Здесь, на берегу Средиземного моря, на специально для этого отведенных лужайках, жарили шашлыки и сочные стейки, пили легкое вино из виноградников, некогда посаженных бароном Ротшильдом, сидели в открытых кафе, одним словом, наслаждались жизнью. Повсюду играли эстрадные ансамбли, под эту музыку люди, без всякого стеснения, танцевали прямо на тротуарах. Прохаживаясь по набережной, Китаец невольно загляделся на немолодую уже пару танцоров. Они были явными мастерами своего дела, почти что виртуозами. Он вспомнил, как в кибуце «Зор Алеф», где он когда-то жил, был танцевальный клуб. Здесь, под руководством опытного хореографа, занимались танцами все желающие. Многие из кибуцных любителей танцев в выходные дни уезжали к вечеру специально для того, чтобы потанцевать на набережных. По давнему решению тельавивского муниципалитета в выходные дни на побережье играли, бесплатно для горожан, лучшие эстрадные музыканты. Китаец гулял по набережной почти до рассвета, впрочем, нескольких часов сна и привычная гимнастика вернули ему бодрость. Утром, надев блондинистый парик, приклеив усы и, прикрыв глаза дымчатыми очками, он, опять переменив свою внешность до неузнаваемости, отправился на встречу. Поплутав около часа по улицам, и убедившись, что блондинистый турист, облаченный в джинсовые шорты и просторную футболку, не привлек излишнего внимания, он вошел в подъезд обычного внешне дома и пешком поднялся на четвертый этаж. В небольшой гостиной его приветствовали два пожилых человека, в одном из которых он с радостью узнал бригадного генерала.
Уже через несколько минут после начала беседы Китаец понял, что незнакомец, пришедший вместе с генералом — один из высших руководителей израильской разведки. Говорил, преимущественно, он.
— Советы весьма опрометчиво вторглись в Афганистан, сегодня это понимают не только во всем мире, но хорошо осознают наиболее трезвые советские политики и даже военачальники, — говорил шеф внешней разведки. — Бойня развязывается великая и мы предвидим, что столь же велики будут людские потери. Что станется с самим Афганистаном, пока не совсем ясно, хотя можно спрогнозировать, что эта, и без того полунищая страна, окончательно рухнет в бездну хаоса и разрухи. Не сомневаюсь, что ты хорошо осознаешь, насколько важная нам информация любого характера.
— Руководство приняло решение, в соответствии с которым твои действия станут практически неограниченными, — подключился к беседе бригадный генерал. — Твои нынешние полномочия настолько высоки, что тебе дается право принятия любого решения самостоятельно, на месте, в зависимости от обстоятельств. Как говорится, «алегер ком алегер» — на войне, как на войне. Поэтому ты должен действовать так, чтобы ничем себя не расшифровать.
— Стрелять и убивать? — счел нужным уточнить агент.
— Если другого выхода не будет, стрелять и убивать тоже, — жестко отреагировал шеф. — После Африки не тебя учить, как избежать ненужного кровопролития. К тому же чудеса героизма ты можешь проявлять, не только убивая, но и, в основном, спасая своих единоверцев. Конечно, у головорезов всех мастей слава погромче, но и у народного защитника авторитета должно быть немногим меньше. К тому же, уважаемый «мулла», не пренебрегайте, ни в коем случае, проповедями. Это принесет вам дополнительную известность и уважение, а также, что наиболее для нас важно, перспективу возможности общаться с людьми определенного, высшего круга. Пожелаю вам успеха.
Когда Китаец остался с генералом наедине, то первым делом, улыбаясь, спросил: «А рыба по-мароккански сегодня будет?»
— Ах, ты хитрец, запомнил! Ну, а как же. Моя рыба теперь для тебя, что талисман. Без нее просто не отпущу тебя. Пойдем на кухню, поможешь мне.
— Слушаюсь, мой генерал, — и Китаец шутливо вытянулся по стойке «смирно».
— Нет, — покачал головой наставник. — Больше не генерал. Военный пенсионер, который преподает востоковедение в университете. Думаю, теперь не будет большим нарушением, если ты узнаешь мое имя — Элиэзер Бен-Яаков. Можешь называть меня Лазарь, так в детстве звала меня моя матушка. И Элиэзер поведал, что руководство разведки решило, учитывая особый случай и отступая от общепринятых в разведке правил и инструкций, привлечь его, пенсионера, к разработке данной операции. А вот о том, каких трудов стоило вызвать Волка в ТельАвив, генерал своему ученику рассказывать не стал, ни к чему ему знать все то, что пришлось выслушать Бен-Яакову от высшего руководства.
По всем канонам, писаным и даже неписанным, глубокое внедрение агента-нелегала в чужеродную среду уже само по себе исключало его появление в той стране, где он жил и проходил подготовку. Об этом отставному генералу вынужден был напомнить один из руководителей разведки, еще с десяток лет назад и сам числившийся среди его учеников и работавший под непосредственным руководством Бен-Яакова. Отставной генерал слушал, согласно кивал, но оставался при своем мнении. История мировой разведки знает немало случаев, когда внедренный на долгие годы агент-нелегал, оторванный от родины, с которой подолгу не имел никакой связи, проникался иной идеологией, менял свои взгляды и отношения, а главное — утрачивал веру в свое дело и свое предназначение. И сейчас, когда Волку предстояло раствориться в исламском мире, генерал хотел еще раз увидеть, лишний раз убедиться, насколько крепок духом его подопечный. Позиция генерала возобладала только после, казалось бы, бесконечных дискуссий и обсуждений. Несколько известных корифеев разведки, чье мнение оказалось решающим, поддержали отставного генерала, и лишь тогда специальное подразделение вплотную занялось отработкой маршрута агента от Афганистана до Израиля.
— Роман, а ты не хочешь хотя бы здесь избавиться от своего маскарада? — спросил отставной генерал и Китаец едва сдержался, чтобы не вздрогнуть, до того неожиданно прозвучало имя, которое он даже сам запретил себе вспоминать.
— Ну-ну, — успокоил его Элиэзер. — Прости старику такую вольность, тем более, что я ее себе позволил только наедине с тобой. Скоро явится Марк, так что величать тебя будем только твоим новым псевдонимом, хотя для нас ты по-прежнему остаешься Зээв. Да, по поводу Марка хочу тебе сказать, что это чрезвычайно опытный и настолько же надежный человек, которому ты можешь доверять всецело. Это очень важно, потому что именно он, надеюсь, на долгие годы, стал твоим куратором. Что же касается связных, то не удивляйся, если увидишь в Афганистане кого-либо из старых своих знакомых. Мы учли этот аспект, потому что в той особой обстановке, где тебе приходится действовать, даже самый мудреный пароль может оказаться ненадежным.
— А как быть с инструкторами, которых я должен отправить в Афганистан? — поинтересовался Зээв.
— Над этим работает сейчас целая группа. Сложностей не возникнет, а в детали тебя посвятит Марк. — Но не сегодня. Сегодня мы только ужинаем и отдыхаем. К тому же времени у тебя предостаточно. Ты же не можешь выполнить столь сложную миссию, как вербовка инструкторов, за каких-нибудь два-три дня.
— Но это все детали, — задумчиво добавил Элиэзер. — Я же, пока мы вдвоем, хотел поговорить с тобой вот о чем. Твое внедрение, и это не только мое, но и общее мнение, проходит довольно успешно. Но именно в этом сейчас и сокрыта для тебя и главная трудность, и главная опасность. Ситуация складывается таким образом, что ты теперь очень многие годы будешь действовать самостоятельно, иногда даже без связи. Это вызвано, в том числе, и соображениями твоей собственной безопасности. Но при этом, совершая тот или иной шаг, любое свое действие, ты не имеешь права забывать, какой цели служишь. Всякий раз, когда возникнет ситуация, требующая от тебя, и только от тебя одного, принятия важного решения, ты должен руководствоваться главной целью. Война закончится, как бы долго она ни тянулась. Но теперь уже совершенно очевидно, что останутся люди, которые из всех жизненных навыков овладеют всего лишь одним — убивать. И можешь не сомневаться, желающие объединить их в единую, и страшную силу, тотчас окажутся рядом. Уже сейчас создана международная группа аналитиков, куда вошли и наши специалисты, работающая над этой проблемой. Так вот, их выводы весьма неутешительны. Они прогнозируют резкую активизацию исламских террористических организаций. Не исключают также, что у исламских террористов появится свой, единый, координационный центр, следовательно, и свои лидеры. Вполне возможно, что ими станут люди, которых мы сегодня еще не знаем. Как ты понимаешь, они не явятся из космоса. Они рядом с нами уже сегодня и наша общая задача, твоя в том числе, разглядеть этих людей. Мы не исключаем вероятности, даже скажу больше, полагаем вполне вероятным, что будущие лидеры исламских экстремистов сейчас устремятся в Афганистан. Не исключено, что с кем-то из них тебя именно там сведет судьба. Поэтому будь внимателен к каждому. Общее военное прошлое объединяет людей, в будущем может стать для тебя лучшей характеристикой.
Генерал ненадолго умолк, о чем-то задумавшись, потом продолжил: «Тебе будет трудно, порой невыносимо трудно. Потому что, в отличии от многих других, выполняющих, скажем так, подобную миссию, ты наиболее успешно внедряешься в исламскую среду. И чем глубже ты будешь внедряться, чем больше становиться своим и близким, тем больше будут ждать от тебя решительных и активных действий. А это значит, что каждый раз ты окажешься перед выбором.
Сегодня ни один аналитик не сможет спрогнозировать, какие сюрпризы преподнесет тебе жизнь. Но всегда помни: ты борешься с угрозой, перед которой оказался весь мир. И поэтому твоя миссия благородна, какие бы методы ты не выбрал».
— Значит, цель оправдывает средства?
— Значит, так, — твердо ответил генерал.
…Роман и припомнить не мог, когда за последние годы у него выпадало столько свободного времени. С Марком они встречались ежедневно, но встречи продолжались не более трех-четырех часов. Все остальное время он был предоставлен сам себе. Без устали бродил по Тель-Авиву, съездил в Иерусалим, побывал на Мертвом море и даже, по старой памяти, отправился в сафари, где беззаботно, от души веселясь, бросал апельсины орангутангу-вратарю.
Голуби заполонили весь город. Никогда в жизни не доводилось Китайцу видеть сразу столько голубей, сколько собиралось их на площади перед мечетью в Мазари-Шарифе. Голуби были сытые, каких-то неправдоподобных размеров и ничуть не боялись людей. Когда правоверные собирались на молитву, им приходилось разгонять голубей камнями. Раскормленные птицы неохотно поднимались вверх, всего на несколько метров, но потом опускались прямо на блестящие остроносые калоши, которые перед входом в мечеть оставляли мусульмане. В окрестностях Мазари-Шарифа сформировалась крупная группировка муджахиддинов (буквальный перевод — «борцы за веру» — авт.) Они носили ту же традиционную афганскую одежду, что и подавляющее большинство местного населения — светлые рубахи, просторные парусиновые штаны, черная жилетка, чалма — и внешне ничем не выделялись. Неповоротливое и непривычное русскому уху слово муджахид советские солдаты не выговаривали, называли их реже моджахедами, а чаще — душманами (в переводе с афг. «враг» — авт), или употребляли еще более простое жаргонное слово — духи. Афганцы же советских солдат и офицеров, всех без исключения, вне зависимости от звания, называли «шурави», что, собственно, и переводилось как «советский».
…Бои за город Мазари-Шариф отличались особым кровопролитием. Участие в этих сражениях стало синонимом и символом героизма, как среди повстанцев, так и в советских войсках. За голову одного из русских офицеров, отличившихся под Мазари-Шарифом, была даже назначена баснословная по тем временам плата в десять тысяч долларов.
Молоденький старлей Алексей Плохой отличился в первые же дни войны при взятии штурмом приграничного афганского города Джелал-Абад. Его приметил командующий 40-й армией, которая составляла, как тогда называли, «ограниченный контингент советских войск» в Афганистане и отметил своим приказом министр обороны СССР. Славного «воина-интернационалиста» повысили в должности, досрочно присвоили звание капитана, дали ему батальон и даже представили к присвоению звания Героя Советского Союза. О нем появилось несколько очерков в крупнейших газетах, и кто-то даже придумал байку: «Самый хороший в Советской армии — капитан Плохой».
Но, продвигаясь вглубь страны со своим батальоном, Плохой однажды сплоховал. Как-то под вечер батальон под командованием капитана Плохого зашел в один из кишлаков. Его встретили радушно: угостили мясом специально зарезанного барана, удобно, по тамошним понятиям, расквартировали. Кишлак находился наверху узкого каменистого ущелья. Когда утром батальон двинулся по ущелью вниз, сверху ударили крупнокалиберные пулеметы. Но нападавшие не учли воинской доблести и умения капитана. Алексей Плохой с огромными, до семидесяти процентов личного состава потерями, все же сумел кое-как развернуться, и сравнял кишлак с землей. Не щадили никого, смертоносный огонь уничтожал без разбору всех. После зачистки в живых обнаружили семнадцать афганцев. Плохой вызвал по рации вертолет, все семнадцать пленных были заброшены вовнутрь и, когда «вертушка» поднялась на сотню метров, Плохой собственноручно выбросил каждого из семнадцати афганцев вниз, на скалы. Жуткая история получила огласку, Плохого отдали под трибунал. Сначала его приговорили к расстрелу, потом кто-то из военных прокуроров обнаружил закон, запрещающий расстреливать Героев Советского Союза и, хотя капитану звание еще присвоено не было, расстрел ему отменили.
Плохого мурыжили еще довольно долго, но потом что-то враз резко изменилось. Капитана наградили орденом Красной Звезды и отправили воевать в район Мазари-Шарифа. С тех пор он «прописался» в самых опасных и смертоносных местах Афганистана — на Саланге, в Баграме, Кандагаре, но, хотя ранений получил несчетно, остался жив и вышел из этой бойни полковником с пятью орденами Красной Звезды. Должно быть, кто-то невидимый раз и навсегда определил ему «Красной звездой» наградной потолок и выше этого ордена Алексей Плохой за десять лет войны так ничего и не удостоился.
История для той бессмысленной бойни совершенно типичная. В советских войсках воинский подвиг и уголовное преступление ходили бок о бок. Мальчишка-сержант спас из-под шквального огня моджахедов афганскую семилетнюю девочку, прикрыв ее своим телом и сам едва остался жив, а выписавшись из госпиталя после тяжелых ранений, в первый же день ограбил автопоезд с гуманитарной помощью, спокойно пристрелив при этом сопровождающих. Бравый подполковник, награжденный многими боевыми орденами, наполнял пустые цинковые гробы награбленными у местного населения золотыми ювелирными изделиями и наркотиком и под печально-известным грифом «Груз-200» отправлял их в Союз военно-транспортными Ил-76 — теми самыми рейсами, которые в годы войны назывались «черный тюльпан».
Среди солдат, которые вскоре поняли, какой именно «интернациональный долг» они здесь выполняют, но так и не сумевших понять, за что и за кого они ежедневно гибнут и теряют собственное здоровье, зрело глухое, а иногда, прорываясь, и явное недовольство. В войсках началось пьянство, на папиросы, забитые солдатами местным гашишем, офицеры попросту перестали обращать внимание.
Правительство Бабрака Кармаля, возглавившего, по решению Москвы, Высший революционный совет Афганистана, было инертным и беспомощным. Даже набиравший политическую силу и ставший впоследствии президентом Мохаммад Наджибулла, который до конца 1979 года укрывался от гнева шаха Амина в СССР, все свои действия согласовывал с советскими советниками — «мушаверами». По сути дела к каждому афганскому руководителю, к командирам всех подразделений регулярной армии был прикреплен советский советник.
Особенно выделялся среди «мушаверов» Евгений Полинчук. Его кабинет находился на первом этаже здания НДПА — народно-демократической партии Афганистана, в том же самом крыле, которое занимал Бабрак Кармаль, а впоследствии «доктор Наджиб», как афганцы предпочитали называть бывшего борца и азартного любителя конных скачек Наджибуллу. Возглавив национальную службу информации (ХАД) — «наше афганское КГБ», как любил повторять Наджибулла, он рассчитывал прибрать к рукам все бразды управления страной, но очень быстро понял тщетность своих попыток, терпеливо дожидался, когда его усилия оценит «старший русский брат», и вполне смирился с ролью марионетки. Так же, как впрочем, смирился с этой малопочтенной миссией и Бабрак Кармаль. Впрочем, Кармаль личную проблему решил весьма своеобразно. В недолгую свою бытность послом Афганистана в Чехословакии, он пристрастился к неповторимому чешскому пиву, у советских друзей научился запивать этим дивным напитком ледяную «Столичную» водочку и за этим занятием день проходил незаметно. Кармаль долгому пребыванию в родной, но такой неспокойной стране, предпочитал командировки в Москву, где после непродолжительных, но частых переговоров, вернее наставлений и поучений, проводил время по собственному усмотрению и к собственному удовольствию.
Тем временем сбывались худшие из прогнозов противников этой бессмысленной, но от того не ставшей менее жестокой войны — она затягивалась год от года, и потери уже исчислялись десятками тысяч людей. Войну проклинали по обеим сторонам реки Аму-Дарьи, и в Советском Союзе и в самых отдаленных кишлаках Афганистана, граничащих с Пакистаном. Но ни та, ни другая сторона, казалось, уже не может вырваться из этого смертоносного водоворота.
За эти годы мулла Закир Бен-Нурлан стал известен многим муджахиддинам. Его проповеди отличались особой глубиной и в то же время были доступны пониманию любого, даже самого необразованного землепашца. И хотя ему, по необходимости, приходилось частенько произносить в своих проповедях бесчеловечные постулаты исламистов, типа: «Долг каждого афганца защищать от неверных свою родину — Афганистан и свою веру — священный ислам. Во имя Аллаха долгом каждого правоверного мусульманина является священная война — джихад, для этого ему следует идти и убивать неверных, только тогда душа его сможет войти во врата рая», он умел найти и такие слова, которые доходили до сердца каждого. Не без основания поговаривали прихожане мечетей, что уважаемый мулла и в бою от пуль не гнется и за спины других не прячется. А с его меткостью стрелка мало кто может соперничать. Ценили Закира Бен-Нурлана и в руководстве повстанческого движения. Здесь отдавали должное стратегическому мышлению муллы и даже журили, что столь уважаемый и досточтимый человек неоправданно рискует собой, отправляясь в бой, как рядовой муджахид. В таких случаях он отвечал с пафосом, здесь это было вполне уместно:
— Долг любого правоверного, а муллы в особенности — спасти своего единоверца. Я выполняю волю Аллаха и поступать иначе не могу. «Да-да, уважаемый, — отвечали ему, мы понимаем, что Аллах наделил вас особой силой и то, что делаете вы, не может сделать никто иной».
Закир и в самом деле практически в каждом бою спасал от неминуемой смерти несколько человек, не раз под обстрелом выносил раненых с поля боя. Это принесло ему ни с чем не сравнимую славу и авторитет, с другой стороны никому не приходило и мысли в голову поинтересоваться у муллы, а сколько неверных отправил он на тот свет собственными руками. Да и осмелься спросить его кто об этом, наглеца наверняка бы заставили замолчать тотчас, надавав еще и тумаков в придачу.
Довольно редко, но все же удавалось Закиру бывать и в Кабуле. С надежными документами он мог не опасаться проверки советского патруля. В центре афганской столицы, на разбомбленной улице Шеринау, он еще в самом начале своего пребывания в воюющей стране встретил того, кого узнал бы, несмотря на самый искусный грим — Галя.
… Кабул находится в долине меж гор Шердаваза и Асамаи, окруженный холмами Гиндукуша и хребтами Паропамиза. Ровно в девятнадцать часов, как говорят военные, или в семь вечера, как предпочитают выражаться штатские, ежедневно, с поразительной пунктуальностью, со всех окрестных холмов, хребтов и просто возвышенностей на Кабул сыпались снаряды. В домах и отелях города без пяти семь люди открывали окна и стеклянные балконные двери, чтобы не посыпались от взрывной волны осколки, и обреченно ждали окончания очередного обстрела. Попасть снарядом в центр города у муджихиддинов считалось особой доблестью, поэтому улице Шеринау доставалось больше всех других. От тротуаров и проезжей части не осталось даже воспоминаний — сплошные рытвины, воронки. И все же, когда обстрел затихал, открывались лавки и магазинчики мелких торговцев, только тусклый свет керосиновых ламп их заведений и освещал улицу, если это блеклое мерцание можно было назвать освещением. В лавке, куда зашел Закир, неброско одетый афганец рассматривал товар. Купив бутылку воды, мулла вышел и, не спеша, направился вдоль Шеринау. Через несколько минут с ним поравнялся Галь. Только по блеску глаз можно было бы догадаться, как рады друзья этой долгожданной встрече. Но кто сумеет разглядеть глаза двух человек, о чем-то не спеша беседующих на темной улице. А они не могли себе позволить не то чтобы крепко обняться, но даже и обменяться рукопожатием.
Сдерживая волнение от встречи, Галь лаконично передавал задание Центра:
— Твоя основная цель — приблизиться к шаху Максуду, стать его доверенным лицом. В центре понимают всю сложность этой задачи, но надеются на тебя. Ты, кстати, уже встречался с ним?
— Всего несколько раз, да и то мельком. Последний раз он приезжал с каким-то Бин Ладеном, про которого рассказывают, что он проявил чудеса героизма в боях под Джалал-Абадом. Еще рассказывают о его сказочном богатстве, который он сейчас тратит на оружие и на подготовку боевиков-повстанцев.
— Нам уже известен этот господин. Похоже, он действительно богат, но особого интереса не представляет. Сын миллионера, разбогатевшего на строительстве дорог в США и Саудовской Аравии, похоже, ищет способы, как помочь папе избавиться от лишнего десятка миллионов. Смутно поговаривают о том, что Усама связан с ЦРУ, но информация непроверенная. Кое-кто считает, что он вообще сам распространяет слух и о своих контактах с ЦРУ, дабы придать себе особую значимость. Одним словом, отнюдь не он объект твоего внимания. Твоя цель — шах Максуд, — повторил связной. — Следующая встреча через три недели в кишлаке Чор-Су, в известном тебе месте. Будет другой человек, ты его узнаешь. Но контактировать вам запрещено. Вы, максимум, можете поприветствовать друг друга. И никаких бесед. Он найдет возможность передать тебе шифровку. Ситуацию по передаче шифровки должен создать сам связной, ты ее ни в коем случае не инициируй. И вообще, береги себя, — добавил Галь голосом, вовсе не свойственным тональности деловых наставлений.
— А ты? Мы с тобой еще увидимся? — не удержался Закир от торопливых вопросов, так как понимал, что Галь уже прощается с ним.
— Обязательно, даже не сомневайся. Боюсь только, что не скоро.
Закир возвращался к себе, и по дороге обдумывал новое задание. Штука ли — подобраться к самому Максуду. Шах Максуд родился в семье военного, получил довольно приличное образование, хотя, поступив в политехнический институт, его так и не закончил. Став одним из лидеров движения «Мусульманская молодежь», Максуд предпринял попытку правительственного переворота, однако потерпел поражение и вынужден был скрываться в Пакистане. Вернувшись в Афганистан после вторжения советских войск, Шах Максуд своей базой выбрал провинцию Панджшер и стал одним из тех, кто возглавил повстанческое движение муджахиддинов. В мусульманском мире он приобрел славу отважного полководца и выдающегося организатора партизанского движения.
Шах Максуд формировал свои отряды не только по географическому, но и по родо-племенному признакам. Действия каждого отряда, возглавляемые полевыми командирами, координировались представителями партизанского движения и потому были чрезвычайно эффективны. На протяжении всех лет войны муджахиддины имели весьма разветвленную разведывательную сеть, внедряясь практически во все правительственные структуры Афганистана, в ряды командования армии, в спецслужбы и полицию. Главной целью вооруженной борьбы повстанцев Максуд видел свержение государственной власти и, как итог, вывод советских войск из Афганистана.
Приближенные к Шаху отмечали не только его волевые качества, но и особое коварство вкупе с проницательностью, наделяя его качествами провидца, который видит все и вся насквозь. Вот к этому человеку и предстояло приблизиться Закиру.
Подходящий случай представился довольно скоро, но при весьма необычных и достаточно непростых для муллы обстоятельствах.
В этот день муджахиддинам довольно легко удалось отбить атаку немногочисленного отряда «шурави». Бой уже затихал, когда из-за поворота на узкой тропинке между скал появился верхом на ослике старик. Здесь его знали многие — он жил в одном из близлежащих кишлаков, славился своей житейской мудростью и независимостью взглядов. Раздался неожиданный выстрел и старик, громко вскрикнув, упал, оказавшись придавленным тяжестью ослика. Подняться он не мог, как ни старался, возможно, был ранен. Ближе всех к этому месту оказался мулла Закир. «Прикройте меня!», — крикнул он и бросился к старику. Тот оказался цел, только при падении, очевидно, вывихнул ногу. Волоком оттаскивая его от опасного места, Закир вдруг ощутил толчок и тут же острая боль пронзила левое плечо.
Его доставили в полевой госпиталь. Ранение оказалось непростым, в плечо попала разрывная пуля, а попади маленький кусочек свинца всего на несколько сантиметров ниже, смерть была бы неминуемой. К тому же условия полевого госпиталя и квалификация хирурга оставляли желать много лучшего. Во время операции в кровь попала инфекция, больше десяти дней он находился без сознания, пребывая на грани между жизнью и смертью.
«Если я без сознания бредил, то на каком языке?», — пронзила его мысль, как только он очнулся.
— Давно я здесь? — спросил Закир забинтованного афганца, лежащего на соседнем топчане.
— Давно, уважаемый, — отозвался тот. — А сколько дней я не знаю, не считал.
— Кричал, бредил? — настороженно поинтересовался Закир.
— Нет, — покачал головой афганец. — Вы только стонали, но очень тихо, будто боялись кого-то побеспокоить. А мы все молились за ваше выздоровление, просили Аллаха, чтобы он сохранил жизнь такому благородному человеку.
Через несколько дней полевой госпиталь посетил шах Максуд. Шах вообще взял себе за правило посещать полевые госпиталя, наведывать раненых, вселять в них бодрость духа. Так что и нынешний его визит из ряда вон выходящим не был. Первым делом он направился к постели Закира.
— Как вы себя чувствуете, уважаемый? — осведомился он.
Закир попытался приподняться, хотя бы сесть, но шах удержал его: «Нет, нет, дорогой мулла, вставать вам еще нельзя, так во всяком случае, говорит этот сын собаки, который вас оперировал».
— Он добрый человек, — счел необходимым заступиться за хирурга Закир. — А то, что ему знаний не хватает — не его вина. Он старался сделать для меня все, что мог.
— О, о вашем благородстве известно всем, — отреагировал Максуд. — Впрочем, вы правы, идет война. Знающих врачей на все полевые госпиталя не хватает, вот и приходится обращаться даже к услугам недоучек. Я хотел примерно наказать этого докторишку, но ваше доброе слово спасло его от моего праведного гнева. В конце-концов, если бы не он, все для вас могло закончиться гораздо печальнее, — Максуд произнес эти слова нарочито громко, чтобы другие больные, находившиеся здесь же, могли оценить его благородство и справедливость. — Здесь очень душно, — неожиданно сменил Максуд тему разговора. — Я прикажу, чтобы вас перенесли во двор, поближе к живительной влаге ручья. Подышите воздухом, а заодно и разговор продолжим.
Через полчаса, коротко поговорив с каждым из раненых, он снова подошел к Закиру и подивился разительной перемене, что за это короткое время произошла с больным. Свежий горный воздух и умиротворяющее журчание ручья вернули Закиру бодрость, болезненная бледность сменилась матовым румянцем.
— Вы поправляетесь прямо на глазах! — воскликнул Максуд. — Я рад этому, ибо теперь у меня появилась надежда, что вы вскоре вернетесь к своим делам. Мы с вами, если помните, пару раз уже встречались. Не скрою, отправляясь сюда, я навел о вас кое-какие справки, так как уже довольно много слышал от людей о мулле Закире Бин Нурлане. Я был приятно удивлен, когда узнал, что у нас с вами есть общий знакомый — уважаемый Ахмад ар-Равийя. Долгое время проведя в Пакистане, я не раз встречался в Карачи с этим почтеннейшим человеком, сумел оценить его связи и влиятельность, которые он всегда подтверждает делом. Ар-Равийя очень обеспокоен вашим ранением и я заверил его, что сделаю для вас все необходимое. Просил передать, что ценит вас и гордится вами. Для меня лучшей характеристики, чем отзыв ар-Равийя и быть не может. Я знаю, что вы человек образованный и пользовались благосклонным вниманием муфтия, наслышан и о том, что прошли блестящую школу в Африке, слыли там храбрым бойцом. Не стану от вас скрывать — мне приятно, что такой человек сражается в наших рядах. Я вижу, что утомил вас своим разговором, вы все же еще очень слабы. На прощание скажу лишь одно: «Поскорее поправляйтесь и — до встречи. Мы найдем достойное применение вашим знаниям и способностям».
Закир и впрямь был на грани изнеможения, но впасть в забытье было для него слишком большой роскошью. Необходимо прямо сейчас, не откладывая, еще раз прокрутить в памяти весь состоявшийся разговор, проанализировать не только каждую фразу и слово, но и интонации, с какими они были произнесены, и даже жесты, взгляды своего высокопоставленного собеседника. Закиру было известно, что Шах Максуд не забывает своих пакистанских покровителей, и в определенных кругах соседнего государства ему продолжают оказывать всяческую помощь и содействие. Значит, разведке Максуда стало известно о связях Закира со стариком ар-Равийя. Ну что ж, это следует отнести к положительной стороне дела, ибо рекомендация влиятельного старца на самом деле дорогого стоит. А вот предложение Максуда использовать знания и военный опыт муллы, что кроется за этим?.. Возможность проникнуть туда, куда он так стремится, или дополнительные риск и опасность? Вопросов было куда больше, чем ответов.
Это было похоже на сон. Да какой там сон! Даже в самом кошмарном сне не могло ему привидиться такого. Казнили Абу Нуваса — «кудрявого». И он, Закир, должен был при этом присутствовать, и не просто присутствовать, но и ничем не выдать себя.
Ярость от собственного бессилия, от сознания, что не может помочь товарищу, клокотала в нем, но Закир не позволил себе даже веки опустить во время казни.
Еще несколько недель назад он приметил в расположении штаба нового конюха, признав в нем своего связного, с которым встречался в кофейне на окраине Карачи. Но всякий раз, когда Закир проходил мимо кюнешен, Абу Нувас подавал со стороны невидимый, но для них двоих вполне понятный сигнал — не подходить!
Легенда Абу Нуваса казалось ему самому такой прочной и непогрешимой, что он в какой-то момент, видимо, расслабился. Кто-то из службы безопасности Шаха Максуда обратил внимание, что новый повар чересчур уж тщательно, как-то даже не по-мужски витиевато, штопает одежду. Повара обыскали и в одном из швов черной жилетки была обнаружена шифровка. Расшифровать неизвестный код не удалось, но у контрразведчиков не оставалось ни малейших сомнений — связной шел на встречу с агентом. Стало быть, агент находился где-то рядом, может быть, в одном из партизанских отрядов, а возможно и в самом штабе — такой вероятности тоже нельзя было исключать.
К связному применяли самые жестокие и изощренные пытки, на которые только были способны палачи. Абу-Нувас молчал. И откуда взялось столько сил — духовных и физических в этом тщедушном теле!
— Ни одно живое существо не может выдержать того, что выдерживает этот шакал, — докладывал начальник контрразведки шаху. — Он может подохнуть в любой момент, а этого допускать нельзя. Его надо казнить.
Максуд согласно кивнул головой.
— Я составил список людей, которые на казни должны присутствовать обязательно. Мои люди будут смотреть во все глаза, может быть, предатель чем себя и выдаст. — И он протянул список, состоявший из двух десятков имен. Было в списке и имя муллы Закира Бин Нурлана.
— А этот человек как попал в твой черный список? — недовольно поморщился Шах, увидев фамилию того, кого приблизил к себе сам.
— Этот человек в вашем окружении недавно и хотя, я знаю, вы ему доверяете, упустить представившуюся возможность лишний раз его проверить, было бы верхом легкомыслия. Кстати, если вы соизволите обратить внимание, моя фамилия тоже значится в этом списке.
— Кого ты хочешь провести этими хитростями?! — рявкнул шах, но список утвердил — цена человеческому предательству и коварству была ему слишком хорошо известна.
…Все было кончено. Сверкнула сталь клинка, голова с выпученными от ужаса и навсегда застывшими глазами глухо стукнулась о песок. Почему-то именно в этот момент Закиру подумалось, что он, наверное, уже никогда не узнает настоящего имени человека, с которым был знаком столько лет и к которому все, да и он сам обращались только по его нелепому прозвищу. Да что там имя! У него не было даже возможности сообщить о героической гибели связного. Последующие несколько часов он провел в неведомом для него ранее состоянии. Отвечал на вопросы, что-то делал, даже пил чай в окружении других людей. Но при этом у него было такое ощущение, что это не он, а какой-то заменивший его робот говорит, движется, проверяет перед сном оружие…
Через несколько дней шах Максуд вызвал Закира. «У меня печальные новости, дорогой брат, — произнес он и, приподняв чалму, стал яростно растирать затылок, отгоняя нахлынувшую боль. — Умер Ахмад ар-Равийя. Мы выезжаем сегодня же.
Закир взглянул вопрошающе.
— Да конечно, вы едете тоже. Я знаю, как относился к вам уважаемый ар-Равийя и просто не имею права лишать вас возможности проводить его в последний путь.
Закира удивило, что на похороны народу собралось совсем немного.
— Советами и помощью покойного пользовались многие, но большинство из них старались не афишировать своих отношений, — пояснил шах Максуд. — А вы мужественный человек, — счел необходимым добавить он. — Не проронили ни слезинки.
— Идет война, — возразил мулла. — Нам некогда горевать даже по тем, кого убивают неверные. А смерть в столь почтенном возрасте — не горе, но лишь благодеяние Аллаха.
— Старик не зря был высокого мнения о вашем уме, — заметил Максуд и добавил многозначительно, — он не ошибался в людях.
Странные чувства владели Закиром на этих похоронах. Ему было доподлинно известно, что старик финансировал поставки оружия, не пренебрегал торговлей наркотиками, то есть сеял повсюду смерть. Но он не мог избавиться от мысли, что в глубине души благодарен покойному — ведь именно он, пусть даже невольно, способствовал достижению той цели, которую поставил перед собой Закир.
В Панджшерское ущелье, где располагался штаб Максуда, они вернулись через сутки, когда рассвет еще только занимался. В дороге все больше молчали, лишь изредка обмениваясь вроде ничего не значившими репликами. Но так могло показаться только стороннему наблюдателю. На самом деле шах не упускал ни единой возможности как можно лучше понять, кто находится рядом. Действительно ли искренен с ним этот немногословный человек, насколько глубокими обладает знаниями, способен ли мыслить самостоятельно, или предпочитает подлаживаться под чужое мнение, скрывая свое собственное, либо не умея его отстаивать. И чем больше приглядывался Максуд к мулле Закиру, тем больше убеждался, что перед ним человек неординарный. «Неординарный еще не значит — верный», остужал сам себя Максуд, решив, однако, что мулла стоит того, чтобы его приблизить к себе, не упуская не единой возможности проверить. И все же, как приятно беседовать не с тупоголовыми баранами, которые только и умеют, что преданно заглядывать в глаза и трясутся от вечного страха и угодничества.
Мулла человек совершенно иного толка. Он на лету схватывает любую мысль, а его собственные суждения отличаются глубиной мышления, склонностью к анализу, выверенностью тщательно взвешенных и хорошо обдуманных выводов. «Конечно, мулла не обладает подготовкой и навыками разведки и контрразведки, продолжал рассуждать шах, Но его аналитические способности очевидны, делают ему честь и он умеет разложить по полочкам и проанализировать любую ситуацию так, как это не в состоянии сделать многие разведчики-профессионалы».
Узнай отставной генерал Элиэзер Бен-Яаков о подобных рассуждениях одного из лидеров повстанческого движения, он бы, несомненно, порадовался за своего ученика, за его безукоризненную конспирацию, великолепно отшлифованное умение перевоплотиться.
В руководстве советских войск совершенно отчетливо сознавали, что именно такие командиры, как шах Максуд, представляют в Афганистане наибольшую угрозу и потому за годы войны было предпринято не менее десятка попыток ликвидации шаха. Но все они провалились. Приходилась признать, что разведка и контрразведка Максуда всегда были на высоте. Не последнюю роль в этом сыграл и скромный, никому на советской стороне неизвестный, мулла Закир Бин Нурлан. Ему пришлось приложить немало сил и изобретательности, чтобы оставаться постоянно в тени. Он избегал штабных совещаний, а если и высказывал свое мнению, то старался это делать только с глазу на глаз с Максудом. Конечно, это было нелегко, тем более, что неожиданно у него появился явный враг — один из наиболее доверенных максудовских контрразведчиков. Наиль-эд-Дин был знатоком своего дела, его отличительными чертами к тому же являлись коварство, неверие и недоверие ко всему и всем. Поговаривали, что он рос вместе с шахом Максудом и тот доверял ему безраздельно. Наиль-эд-Дин был горазд на всякие проверки и провокации, за глаза его называли Аль Каззаб, что в переводе означает лживый, скрывающий свои мысли.
Видя, что шах внимательно прислушивается к мнению муллы, контрразведчик воспылал к Закиру лютой ненавистью, причиной которой была элементарная ревность, которую сам шах же и пробудил. А случилось это так.
На какое-то время в Панджшерском ущелье воцарилось относительное затишье. Вся мощь и сила ударов советских войск переместилось в другом направлении. Воспользовавшись этим, приближенные Максуда, в их числе и Наиль-эд-Дин, рекомендовали ему собрать полевых командиров самых крупных партизанских отрядов. Такая необходимость уже давно назрела и шах, не колеблясь, дал свое согласие.
Узнав об этом, Закир спросил:
— Дата и место сбора на совещании были озвучены вслух?
Максуд, разумеется, понял, к чему задан такой вопрос и снисходительно пояснил: «На совещании присутствовали только самые проверенные люди».
— Но и у стен есть уши, — резонно парировал Закир. — Секрет остается секретом только до тех пор, пока он не озвучен. Во всех иных случаях он становится достоянием кого угодно. И вот что еще меня смущает. Это, скорее всего, интуиция, но не только. С подобными случаями я уже сталкивался в Африке. Сегодняшняя ситуация напоминает мне затишье перед боем. Нас словно кто-то хочет убедить, что все силы «шурави» направлены сейчас в другом направлении и им не до ваших отрядов.
— Наша разведка не располагает такими сведениями, — покачал головой Максуд.
— Отсутствие сведений не может служить гарантией отсутствия планов, — снова возразил мулла. — Я бы посоветовал вам, уважаемый шах, за несколько часов до назначенного времени покинуть ущелье вместе с собравшимся полевыми командирами. Но в этот план, если вы, разумеется, его примите, посвящать не следует никого, его надо осуществлять внезапно и стремительно.
И хотя у Закира на самом деле не было никаких данных об очередной готовящейся операции по устранению шаха, его выводы оказались верными. Ракетный обстрел места, где должны были собраться вместе с шахом полевые командиры самых крупных отрядов, начался через час после того, как они его покинули.
Спустя какое-то время шах раздраженным тоном сделал въедливое замечание своему контрразведчику, заметив, что один мулла Закир стоит всего его аппарата. Подобного замечания было вполне достаточно, чтобы вызвать не только ревность, но и ненависть Аль Каззаба. На какие только ухищрения он не пускался, чтобы опорочить Закира в глазах шаха. Однажды сразу тридцать с лишним «воинов Аллаха» отравились приготовленной на обед похлебкой. Допрошенный с пристрастием повар «признался», что когда обед был уже готов, он предложил проходящему мимо мулле Закиру, снять пробу. Мулла подошел к котлу и, по утверждению повара, пробуя пищу, высыпал в кипящую похлебку что-то белое. Повар решил, что это, должно быть, была соль, и значения-де этому не придал. От неминуемой расправы Закира спасло лишь то, что незадолго до обеда он, в сопровождении нескольких бойцов, покинул расположение лагеря и отправился в кишлак на похороны, чтобы отпеть покойного. За повара, было, взялись основательно, но бедолаге хватило и нескольких ударов палками по пяткам, чтобы он во всем сознался. Вечером к нему подошел человек, лицо которого было закрыто до самых глаз платком и, вручив пакет с белым порошком, велел высыпать содержимое в котел, а потом, во время неизбежного допроса, обвинить во всем муллу ЗХакира. В случае отказа грозился обесчестить двенадцатилетнюю дочь повара, которую пока взяли в заложницы. Девочку вскоре обнаружили прикованной к дереву и все подозрения с муллы Закира были сняты естественным образом.
Неизвестно, чем бы закончился незримый поединок контрразведчика с муллой, если бы не бесславная смерть Наиль-эд-Дина. Автомобиль, которым он предпочел управлять лично, груженный японской электроникой, награбленной из колонны с гуманитарным грузом, не удержался на мокрой горной дороге и рухнул в ущелье. Этому трагическому событию предшествовала небольшая, но весьма вдумчиво и хитроумно разработанная операция. Закиру нужно было прежде всего выяснить, когда в их регионе окажется автоколонна с гуманитарным грузом, и не какой-нибудь там тушенкой, или даже лекарствами, а с таким товаром, который бы мог безоговорочно заинтересовать корыстолюбивого Аль Каззаба. Когда сведения были получены, умело продвинутая информация попала в точку. Против партии японских телевизоров, видеомагнитофонов и кинокамер нечистый на руку контрразведчик, конечно, устоять не смог. Он отправил тайно доверенных людей, которые ограбили колонну и львиную долю награбленного загрузили в машину своего патрона. Не ошибся Закир и в том, что переправлять товар Наиль-эд-Дин не доверит никому, а повезет его сам. Остальное было делом техники и правильного применения давно усвоенных знаний строения автомобиля. Нет, со стороны Закира это вовсе не было местью. На том фронте, где он сражался, против него пытались применить те самые коварные методы, которые, несомненно, представляли угрозу его жизни. Он сделал ответный ход, всего лишь. Тот единственно необходимый ход, который требовали от него не только природный инстинкт самосохранения, но и целесообразность порученного ему дела.
Конечно, разведчику было нелегко. Он был одиночкой. В свое время Закир долго думал над тем, как обзавестись помощником. Но после тщательных размышлений пришел к выводу, что даже собственной агентуры он здесь себе позволить не может. Армейская разведка, даже представители спецслужб, как Советского Союза, так и других стран, которых здесь кишмя кишело, вербовали агентуру из местных жителей налево и направо. Но в случае предательства, или случайного провала их всегда бы защитила мощь их государств. Закир же действовал в одиночку и потому испытывал особые сложности. Этим правом на одиночество он наделил себя сам, решив, что такой вариант наиболее разумен и целесообразен. К тому времени, имея за плечами немалый опыт разведчика, он прекрасно понимал, что столь глубоко внедренные агенты-нелегалы, как он сам — товар штучный, если не сказать — эксклюзивный и чем глубже внедряется разведчик в среду своего обитания, чем дальше и дольше находится он от Центра, тем эффективнее в будущем будет его результат. Тот результат, достичь которого иногда предстояло даже не через годы, а через десятилетия. В свое время он прочитал немало «шпионской» литературы и теперь со снисхождением думал о том, что только писательская фантазия приводила к скорому достижению большой цели. Понятно, что деятельность глубоко и надежно внедренных агентов-нелегалов на страницы книг и газет, по вполне понятным причинам, не попадала. О ней, перенимая опыт, можно было узнать только из сухих, без всякой беллетристики и домыслов, отчетов, хранящихся в сейфах под грифом «Совершенно секретно».
Однако, над тем, как сложилась его судьба, разведчик задумывался нечасто — попросту не позволял себе такой роскоши. Он лишь изредка, но все же вспоминал прощальный разговор с генералом Элиэзером Бен-Яаковом в Тель-Авиве. С того памятного дня уж, почитай, десять лет как миновало. Изменились ли его взгляды? Не растворился ли он мыслями в инородной среде, от чего предостерегал его наставник? И сам себе отвечал: «нет». Свою цель он видел по-прежнему ясно и к осуществлению ее шел, не сгибаясь. Конечно, он видел, как надоела всем эта бессмысленная, но от этого не менее жестокая война. Генерал был прав: многие афганцы, хотя и проклинали войну, уже не представляли себе иной жизни. А пришедшие воевать пацаны просто другой жизни уже и не знали вовсе. Это было поколение, «родившееся с оружием в руках». Что ждет их в будущем, если из всех жизненных навыков они овладели только умением стрелять, взрывать и уничтожать. Они ожесточили свои сердца и людские страдания никого здесь не задевали за душу.
…И все-таки, это уже ясно было всем, казавшаяся бесконечной бойня заканчивалась. Все чаще говорили о предполагаемом выводе советских войск из Афганистана. Представители советского командования, несмотря на все возражения президента Наджибуллы, вступали в переговоры с лидерами повстанческого движения муджахиддинов и, в первую очередь, с шахом Максудом. Одновременно готовилась тайная операция по разгрому отрядов шаха Максуда, получившая в Генштабе вооруженных сил СССР кодовое название «Цунами».
Мулла Закир был одним из тех, кто ратовал за переговоры, хотя и с известными оговорками:
— Вы всегда говорили о том, что вашей основной целью является вывод «шурави» из Афганистана, — увещевал он шаха. — поэтому сейчас назрел тот момент, когда нам даже выгодно помочь Советам и обеспечить беспрепятственный вывод их войск. Но Наджибулле как раз невыгодно оставлять в стране такую сильную вооруженную группировку, как ваша. Не сомневаюсь, что он будет настаивать на уничтожении нашего движения».
— Так что же вы предлагаете, мулла? — нервничал Шах. — Я что-то никак не уловлю вашу мысль.
— Надо вести переговоры и усилить, максимально активизировать действия нашей разведки, в канцелярии и ближайшем окружении Наджибуллы — особенно. Сейчас важны любые сведения, пусть даже самые разрозненные. Мы сумеем объединить их в единую логическую цепь.
Говоря так, Закир преследовал главную цель. Он опасался, и как выяснилось, не без оснований, что Наджибулла сумеет убедить советское руководство в оказании ему помощи на последнем этапе, ибо президент Афганистана, как никто другой понимал — после вывода войск он останется с шахом Максудом наедине, а этой схватки ему не выиграть никогда, настолько велика была популярность шаха в народе. Но Закир недоумевал, почему вывод войск через перевал Саланг, находящийся на высоте 3000 метров, начался в феврале, когда здесь бушуют снежные метели, ежедневно сходят лавины. Это было рискованно, грозило немалыми, вовсе уж неоправданными потерями. Возможно, за этим крылся какой-то хитроумный план ГРУ, но для разгадки его, особенно таким образом, чтобы не вызвать подозрений, у Закира не было ни времени, ни возможностей.
Русские солдаты обустроили здесь, на Саланге, каменные заставы, афганские повстанцы ограничились лишь тем, что разводили костры, а на ночь прятались меж скал, устраиваясь, кто как сумеет. И все же сбылись самые худшие опасения Закира. Под утро, когда все партизаны еще спали, а к тому времени основные силы Максуда сосредоточились на перевале, на Саланг обрушился невероятный шквал артиллерийских и авиационных ударов. Этим постыдным жестом Кремль пытался спасти своего ставленника Наджибуллу. Кромешный ад, превращавший в месиво камни, технику и людские тела, гудел трое суток.
Во время одного из налетов авиации Закир был контужен. Уже находясь на лечении в доме одного местного целителя, он узнал, что шах Максуд сумел уцелеть. Выбравшись с перевала, он отправил в Кабул письмо на имя советского посла. В этом письме шах писал, что бомбардировки, которые обрушились на Саланг в последние дни пребывания советского контингента в Афганистане, уничтожили весь недавно проявившийся оптимизм. Напротив, — утверждал Шах, это заставляет нас верить, что вы хотите любым путем навязать нашему народу умирающий режим. А это невозможно…
В письме шаха явно сквозили не только нотки обиды и разочарования. Закир отчетливо понимал, что шах Максуд, обманутый и оскорбленный в своих самых оптимистических ожиданиях, готов продолжать борьбу.
В тот по-южному жаркий майский день, когда в советском городе Термезе праздновали вывод последнего подразделения советских солдат из Афганистана, мулла Закир Бин Нурлан сидел в темной кофейне на окраине Карачи. Здесь все было, как и много лет назад. Он хотел занять тот угловой столик, который некогда облюбовал геройски погибший Абу Нувас, но его уже занимали двое шумных мужчин, готовых во время игры в нарды вцепиться в глотки друг другу. Их показушная ссора не мешала Закиру, он просто не слышал громких криков. Не притронувшись к заказанному кофе, он пробыл здесь недолго, а после, добравшись до центра, стал, не спеша, прогуливаться по шумным улицам, отчего-то уверенный, что уж сегодня его точно разыщет связной.