Наконец-то Закиру повезло — он попал в дом к самому Ахмаду ар-Равийя. Старец был одним из самых почитаемых в округе людей. Ахмаду понадобился садовник и ему порекомендовали Закира, скромного молодого человека, приехавшего из далекой пакистанской провинции, выносливого, трудолюбивого, готового всегда оказать любую услугу, да к тому же умеющего держать язык за зубами.
Вот уже скоро год, как он в Карачи. Крупнейший портовый город, насчитывающий до 18 миллионов человек, поразил его воображение. Таких огромных городов Закиру еще видеть не приходилось. В этом финансовом и промышленном центре Пакистана расположены крупнейшие корпорации страны, развита текстильная и автомобильная промышленность, индустрия развлечений, этот город — один из крупнейших центров высшего образования в исламском мире. Местные жители называют Карачи, площадь которого превышает три с половиной тысячи квадратных километра, «городом огней», так он весь сияет в ночное время. Но из всех красот мегаполиса только любование огнями и было доступно бедному сироте Закиру. Он работал от зари до зари, пытаясь собрать хоть немного денег. За какую только не брался работу! Подметал и поливал улицы, развозил на тачке воду, был грузчиком, даже ухаживал за прикованными к постели инвалидами в доме престарелых. И вот судьба все же смилостивилась над ним. Богатый дом у Ахмада, знатные гости почти каждый день посещают почтенного старца, ведут с ним степенные беседы, советуются. Молчаливый садовник беседам не помеха. Он всегда находится на почтительном расстоянии, подходит только тогда, когда щелкнет пальцами Ахмад, подзывая работника за какой-нибудь надобностью — помочь повару принести из кухни блюдо ароматно пахнущей баранины, или что-то подать. Закир с поклоном и скупой улыбкой охотно откликается на любое поручение хозяина, он польщен, что тот отличает его от других работников, ценя трудолюбие и неприхотливость. Хозяин обещает, что если Закир и в дальнейшем будет столь же прилежен и исполнителен, то когда-нибудь, со временем, он может стать даже управляющим в его доме. Это ли не счастье, это ли не цель, ради которой стоит постараться.
Вот только с выходными днями у работника худо, совсем не стало у Закира выходных дней. А так хочется молодому человеку выйти в город, погулять, хотя бы со стороны посмотреть, как люди развлекаются. И хотя совсем немного у Закира в Карачи знакомых, может, хоть кого-то удалось бы встретить, парой словечек перекинуться. Но нет пока у Закира выходных. Значит, надо ждать.
…Уважаемый хозяин Ахмад ар-Равийя собрался на пару дней поехать по делам в Исламабад и, о радость, сообщил Закиру, что тот поедет с ним. Все слуги с завистью смотрели на счастливчика. А он сиял, как медный таз. Но надо же случиться такому несчастью, что, поднося хозяину воду, Закир неловко споткнулся, потерял равновесие и уронил кувшин. Мало того, что старинный кувшин разлетелся на мелкие кусочки, вода обрызгала почтенного хозяина и брызги даже попали ему на лицо. Хозяин рассвирепел. Пнув ногой нерадивого слугу, который на карачках пытался собрать осколки, Ахмад ар-Равийя со злобой пробормотал несколько проклятий, не забыв, конечно, попросить прощения у Аллаха за столь непотребные слова. В наказание за совершенный проступок, он через управляющего передал провинившемуся, что возьмет с собой в Исламабад другого слугу, а в сторону Закира, уезжая, даже не взглянул. На следующий день, чтобы хоть как-то развеяться от огорчения, Закир отправился в город. Побродив по запутанным улочкам старого квартала, он забрел в темную многолюдную кофейню, где, к своей радости увидел знакомого. Этого пронырливого человека знал, казалось, весь город. Был он услужлив, добродушен и готов всегда выполнить любое поручение, особенно если оно сулило хоть небольшое вознаграждение. Настоящее его имя было, кажется, никому не известно и все попросту называли его Абу Нувас — «кудрявый», ибо на черепе парня не росло ни волосинки и голова его была блестящей, как бильярдный шар.
— Я уж думал ты никогда не придешь, — ворчливо заметил Абу Нувас, едва Закир присел рядом. — У меня уже печень, должно быть, черного цвета стала, столько я за эти дни выпил кофе, тебя ожидая.
— А что я мог поделать? — уныло возразил Закир. — Ахмад ценит мое трудолюбие, никуда и на шаг от себя не отпускает. Даже в Исламабад хотел взять. Пришлось грохнуть кувшин, чтобы лишиться этой почетной поездки.
— Ты смелый человек, — кивнул Абу Нувас. — Не каждый осмелится разозлить самого
Ахмада ар-Равийя. Кстати учти, старик чрезвычайно злопамятен и столь же подозрителен. Если он почует что неладное, тебе несдобровать. Хотя я думаю, не успеет.
— Чего не успеет? — не понял Закир.
— Сильно навредить тебе не успеет. Похоже, скоро тебе придется убираться из его дома. — И, сменив ернические нотки, заговорил серьезно. — Центр разработал для тебя новое, промежуточное задание: тебе нужно записаться наемником в иностранный легион. Сейчас в африканские страны хлынула целая волна наемников разныъ мастей, многие спешат заработать на войне, а кому-то просто по душе это занятие. Скорее всего, местом твоего нового назначения станет Родезия. Считают, что адаптацию в Пакистане ты прошел вполне успешно и теперь, после поездки в Родезию, должен вернуться сюда, завоевав славу отважного воина. Не просто воина, а воина Аллаха, — со значением повторил Абу-Нувас. — Центр уделяет этому особое внимание, считая, что дальнейшее твое внедрение будет неразрывно связано с тем, насколько удачно ты справишься со своей задачей в Африке. Для тебя разработана совершенно новая программа, но об этом позже. Как тебе завербоваться в наемники, уже продуманно. А вот как выбраться из дома старика, не вызывая его обид, должен придумать ты сам.
— А если мне наплевать на его обиды, уйти прямо сейчас, пока он в Исламабаде. Самый удобный момент, объясняться не надо. Решит, что я удрал от его гнева.
— Ах, как нехорошо плевать на человека, который позволяет тебе убирать навоз в своем саду, — засмеялся Абу-Нувас. — И хотя момент и впрямь — удобнее не подберешь, но для нас не годится. Ты же знаешь, старик — лицо чрезвычайно влиятельное, обладает огромными связями, как среди политиков и финансистов, так и среди духовенства. Ты должен покинуть его дом таким образом, чтобы, если понадобится, суметь к нему вернуться, разумеется, уже не садовником, а в новом качестве — человека, прошедшего серьезные испытания и с честью их выдержавшего. Ар-Равийя должен благословить тебя на подвиг, тогда твои будущие успехи, с присущим ему апломбом и бахвальством, он станет превозносить как собственные.
— Ну и задачку ты мне задал, — покачал головой Закир. — Ума не приложу, как это все обставить, чтобы старик меня отпустил.
— Ну, на счет своего ума ты не скромничай, его тебе не занимать. Придумаешь. Но о твоем плане мы должны знать досконально, чтобы, если потребуется, суметь его скорректировать. Велено также передать, что тебя никто не торопит. Напротив, все нужно сделать обстоятельно и если на это уйдет даже несколько месяцев — не страшно.
Ахмад ар-Равийя вернулся домой через несколько дней, но Закира к себе и близко не подпускал. Оставалось набраться терпения. Как только хозяин уехал к кому-то в гости, громко предупредив, что вернется поздно вечером, Закир стремглав устремился в город. После долгого хождения по многочисленным лавкам и магазинам ему удалось найти кувшин, очень похожий на тот, который он разбил. Утром следующего дня Закир без спроса приблизился к беседке, где Ахмад ар-Равийя завтракал в окружении своих внуков и, почтительно склонившись, поставил на землю кувшин.
— Что это? — грозно спросил хозяин.
— Я купил кувшин, чтобы возместить вам убыток. Это хороший кувшин, хозяин. — пробормотал Закир, не смея поднять головы.
— А где ты взял деньги на такую покупку? — подозрительно спросил старец.
Закир был готов к такому вопросу и ответ подготовил заранее: «У меня были очень ценные четки, доставшиеся мне от моего покойного отца, а к нему они перешли от деда. Я продал четки и купил кувшин».
— Ты совершил грех, — поучительно, но, явно смягчаясь, заявил хозяин. — Нельзя продавать память предков.
— Раз вы считаете, что я нагрешил, значит, это действительно так. Извините меня за это. Но, я уверен, что отец, мир праху его, одобрил бы мой поступок. Я не мог простить себе, что случайно, клянусь Аллахом — случайно, лишил вас любимой вещи. Я не спал ночами, меня мучила совесть, и вот вчера, когда вы уехали, я отправился в город и нашел подобный кувшин. Примите его, хозяин, не делайте меня несчастным.
Ар-Равийя прикрыл бороду рукой, пряча довольную улыбку, и величавым жестом отпустил садовника. Кувшин остался стоять возле беседки. После завтрака, Закир следил за этим с особым вниманием, кувшин унесли в дом.
Старый Ахмад сменил гнев на милость, Закир снова выполнял его поручения, так что у него была возможность в любой момент обратиться к нему, но он не спешил, ждал подходящего случая. И такой случай вскоре представился. Как-то вечером в беседке Ахмада ар-Равийя шла оживленная беседа приехавших к нему, как видно издалека, гостей. Беседка была прекрасно освещена, а Закир, находящийся в темноте, за кустами роз, мог, по крайней мере, разобрать то, что говорилось и даже видеть все, что происходит. Речь шла о поставках оружия, похоже, на африканский континент.
Когда гости разошлись, старик остался в увитой виноградной лозой беседке и сидел, перебирая четки с довольной улыбкой на лице. Из услышанного Закир понял, что ар-Равийя весьма успешно сбыл крупную партию оружия. Вот тогда-то садовник и решился. Он приблизился и почтительно обратился к хозяину с просьбой выслушать его и разрешить сказать несколько слов. Ар-Равийя, на самом деле пребывал в хорошем расположении духа и милостивое разрешение говорить было получено. Закир сказал, что хочет уехать в отряд иностранного легиона, воевать в Африку.
— Вербовка наемников в нашей стране запрещена законом, — отрезал хозяин.
— Что вы, что вы! — наигранно испугался Закир. — Я не собираюсь нарушать законов нашей страны. То жалованье, что вы мне платите, я почти не трачу, у меня собралась вполне достаточная сумма, чтобы уехать в другую страну и завербоваться там.
— Но с чего вдруг тебе в голову пришла такая мысль? — подозрительно спросил хозяин. — Ты что, увлекаешься политикой?
— Нет, политика меня не интересует, — покачал головой Закир. — Но еще мой дед, а потом отец внушали мне с детства, что каждый правоверный мусульманин должен стать воином Аллаха, воспитать в себе храбрость и убить неверного. — Подобные фразы Закир уже не раз слышал от самого старика, когда тот беседовал с внуками и теперь, повторяя Ахмаду его же собственные мысли, бил наверняка, попадая, что называется, в десятку. — К тому же я мечтаю получить образование, закончить медресе, а для этого нужны средства. Наемникам, как я слышал, платят вполне прилично, чтобы за год заработать деньги на учебу.
Он не ожидал скорого ответа и потому был удивлен, что Ахмад ар-Равийя прервал разговор согласием.
— Твои предки были мудрыми людьми и воспитали тебя правильно, — заявил он. — Я благословляю тебя и буду внимательно следить за твоими успехами. Ты получишь рекомендательное письмо, за тебя поручатся весьма уважаемые люди, не подведи их — добавил старик многозначительно.
— Благодарю вас, учитель, — позволил Закир себе такое обращение. — Я буду молить Аллаха, чтобы он продлил ваши дни.
Лысый Абу Нувас пришел в полный восторг, услышав подробный рассказ Закира, о том, как ему удалось убедить старика ар-Равийя. А вот сидевший поблизости, в той же кофейне, загримированный до неузнаваемости Галь, был невесел. Он уже знал, что товарищ отправляется для выполнения нового, крайне опасного задания, и сожалел, что их пути, по всей видимости, теперь расходятся. Все это время, с тех пор, как они приехали в Пакистан, он незримо находился рядом. Роль страхующего не обижала — Галь понимал, что его товарищ куда более талантлив и основное задание, в итоге, предстоит выполнять именно Волку. И сейчас он грустил лишь оттого, что не может, не имеет права, подойти к другу и хотя бы молча пожать ему руку. Да что там руку пожать! Он даже взглянуть в сторону стола, за которым сидел Волк, и то не смеет, чтобы невзначай себя не выдать.
… В те оды волна «народно-освободительного» движения прокатилось по всей Африке. То в одной, то в другой стране «Черного континента» вспыхивали войны, которые порой уносили тысячи людей. Наиболее многочисленные банды наемников, собранных из отборных головорезов со всего мира, стали появляться в Африке еще в шестидесятые годы, когда предатель Чомбе, овладев одной-единственной мятежной провинцией в Конго, возомнил себя лидером целого африканского континента. Газеты многих европейских стран пестрели объявлениями о том, что требуются бывшие солдаты, побывавшие в «горячих точках» для «интересной и хорошо оплачиваемой работы». Но уже к середине семидесятых годов лидеры африканских партизанских отрядов поняли, что не в состоянии без всякой поддержки противостоять хорошо оснащенным современной техникой и оружием, блестяще обученным наемникам иностранных легионов. Они могли рассчитывать в своей борьбе только на помощь арабских стран и СССР. Волк-Закир знал, что завербоваться в такой отряд куда как сложнее, чем в «обычный» иностранный легион. Нужно было пройти через тщательно законспирированную сеть посредников, явок, иметь необходимые рекомендации, чтобы вызвать доверие и оказаться в Африке на стороне воюющих повстанцев. Но «его биография», а также рекомендательное письмо и благожелательная характеристика Ахмада ар-Равийя открыли перед ним и эти тайные двери. Вербовщик лишь высказал сомнение по поводу того, что у Закира нет боевого опыта.
— Я силен физически, могу смело сказать, что метко стреляю, а в драке один стою пятерых, — надменно заявил Закир, ему было не до скромности.
— Хорошо, — согласился вербовщик. — Рекомендация людей, которые тебя к нам направили, стоит дорогого, надеюсь, ты оправдаешь их доверие. Как будем звать тебя?
— Называйте меня Китаец, — заявил Закир, вспомнив свое, еще школьное прозвище.
— Почему Китаец? Но ты вовсе не похож на китайца.
— Поэтому я и придумал себе такое прозвище, — пояснил новобранец.
Вербовщику было не до психологических изысканий, да и какая в конце-концов разница, как будет называться этот очередной кандидат в покойники. Так в деле пакистанского наемника в графе «имя» появилась запись: «Китаец».
Какими они все были подонками. Красные бригады, и черные, зеленые и прочих разных цветов, которыми они себя называли. Они уничтожали людей, не задумываясь, кто эти люди. Молоды они, или стары, есть у них дети, или сами только начинают жить. Уже вскоре Китаец вполне четко понимал, что для наемников, на чьей бы стороне они не воевали, кровь людская, что вода, они льют ее всюду, куда их посылают, зачастую испытывая при этом садистское наслаждение.
В повстанческом отряде, куда был зачислен легионер Китаец, иностранцев было достаточно. Двое из них, явно кадровые военные, не считаясь с конспирацией, между собой спокойно говорили по-русски, полагая, что этого языка никто в отряде знать не может. Китайцу на занятиях с инструкторами приходилось тщательно скрывать свои навыки взрывного дела, проведения разведки на местности и другие специфические знания, которыми он, в свое время, овладел в школе агентов-нелегалов.
Как-то раз, сформировав небольшой отряд, их отправили в далекий рейд. Когда стемнело и партизаны устроились на ночлег, родезийцы извлекли из рюкзаков по бутылке крепчайшего местного самогона. Вскоре, опьянев и накурившись гашиша, они повалились в глубокий сон. Второй из наемников, судя по диалекту он был из Ирана, обратился к Китайцу, явно рассчитывая на его солидарность своим мыслям:
— Тоже мне солдаты, — говорил он, кривя в презрительной ухмылке губы. — Пушечное мясо. Их даже в плен не берут за полной ненадобностью, чтобы не кормить этот сброд. Просто убивают и все.
— Но ведь и мы убиваем, — чтобы вывести собеседника на откровенный разговор заметил Китаец.
— Мы — это совсем другое дело. Я, например, приехал сюда потому, что не могу не воевать. Когда ты почувствуешь, какой это кайф — убивать, держать в своих руках чужую жизнь, тогда ты забудешь обо всем, ты ощутишь себя великим и близким к Всевышнему.
— Не смей упоминать имя Всевышнего, когда говоришь об убийстве, — строго одернул его Китаец.
— Да ладно тебе, тоже мне святоша выискался. Сам, небось, за длинным рублем прикатил. И правильно сделал. Я, например, считаю так. Нам платят за то, что мы воюем, потому что мы умеем это делать хорошо, лучше других. Так же как, допустим, платят умелому каменщику за то, что он строит дом. Хорошо построит — хорошо заплатят. Большой разницы я не вижу, мы тоже — выполняем свою работу. И я не спрашиваю себя, справедлива эта борьба, или нет. Мне наплевать, кто из них возьмет верх, чтобы овладеть местными алмазными копями. Я воюю, получаю от этого удовольствие и хорошую оплату. Чего же еще?
А когда через несколько часов, началась перестрелка, Китаец пристрелил подонка, позволив себе, первую и последнюю в Африке, эмоциональную вспышку. После он корил себя. Не за то, что убил человека, этот робот, запрограммированный только на убийство, и человеком-то не имел права называться. Но убивая его, Китаец подвергал риску себя, а следовательно, поставил под угрозу срыва полученное задание. И хотя он действовал, как ему казалось, крайне осторожно, подвести могла любая случайность, от которой не может быть застрахован никто.
Уже вскоре он стал заметной фигурой в своем отряде. Особенно прославился в бою против роты наемников под командованием американца Вильямса, которого Китаец ранил метким выстрелом в самом начале боя, выведя надолго из строя. Партизаны на голову разбили роту наемников, благодаря тактике, разработанной Китайцем. О смелости этого человека среди повстанцев Родезии уже слагали легенды. Слухи были тем невероятнее еще и от того, что имя его было окутано тайной. Китаец ни с кем не сближался и о нем практически никто ничего не знал. Когда же ему задавали назойливые вопросы, он просто поворачивался и уходил. Одному слишком любопытному партизану он на глазах у всех вывихнул руку, пригрозив, что в следующий раз, если тот вздумает лезть со своими вопросами, руку сломает, а язык вырвет. Угрозу он произнес спокойным будничным тоном и от того всем окружающим стало ясно — сделает, не задумываясь.
Через год, когда истек его контракт, Китайцу предложили стать инструктором. Он отказался. Приказ возвращаться из Центра уже был получен. Но даже если бы ему пришлось задержаться, он бы придумал любые отговорки, только чтобы не обучать этих и без того озверевших головорезов еще более совершенным методам убийства.
Изысканно одетый молодой блондин с шевелюрой густых волос и крупными дымчатыми очками на лице вышел из последнего вагона электропоезда, прибывшего в Цюрих, и по подземному, ярко освещенному переходу направился в сторону Банхофф-штрассе. Подойдя к цюрихскому озеру, он у входа в парк купил только что запеченную румяную сосиску с горячей булкой, от души добавил пряной дижонской горчицы и с видимым удовольствием поглощал свой немудреный завтрак, устроившись на скамейке в тени густого дерева. Народу в этот еще довольно ранний час в парке было немного и блондин издали заметил неспешно приближающегося человека в клетчатом пиджаке. Незнакомец присел рядом и, поздоровавшись на иврите, извлек из бумажника пятидесятишекелевую купюру. Банковский номер на ней был тот, что навсегда отпечатался в памяти разведчика.
— А почему Китаец? — задал незнакомец неожиданный вопрос.
— Потому что я не похож на Китайца, — ответил он так, как ответил год назад вербовщику иностранного легиона.
— Мне ваш псевдоним не нравится, но история псевдонимов знавала и не такие курьезы. Например, в русской царской охранке был агент, он, кстати, арестовывал Дзержинского, по кличке Прыщик. Причем, этот псевдоним он выбрал себе сам.
— Вы назначили мне встречу, чтобы прочесть лекцию об истории псевдонимов?
— Ну, лишние знания еще никому не вредили, — наставительно произнес собеседник, и наконец представился. — Называйте меня Марк. Я ваш новый куратор. И не надо на меня так откровенно злиться.
— Не надо злиться потому, что вы мой новый куратор? — все так же ершисто уточнил Китаец.
Марк от души рассмеялся: «А вы язва. Ну, это, может, и не плохо. В определенных, разумеется, случаях и в определенных же дозах. А теперь — к делу. Впрочем, нет, я должен выполнить еще одну, и довольно приятную, миссию Вам передает привет бригадный генерал. Он просил сказать, что не ошибся в вас и работой доволен. Это, кстати, и мнение Центра — руководство считает, что свою задачу в Родезии вы выполнили полностью».
— Спасибо за такую оценку, приятно слышать. А генералу прошу передать привет, я очень хорошо помню и ценю его уроки.
— Передам непременно, — кивнул Марк. — Вам надо возвращаться в Карачи. Коридор для возвращения уже проработан. Первый визит к Ахмаду ар-Равийя. Старик вас заждался. Он уже уши всем прожужжал о вашей смелости и отваге, которые он же, оказывается, в вас и вселил. Так что не вздумайте это опровергать и не забудьте его поблагодарить в самых изысканных выражениях. На лесть скупиться не надо. Ближайшие полгода проведете в медресе, думаю, с этим проблем не возникнет. А потом — Афганистан.
— Афганистан?
— Именно. Похоже, что там назревают важные события, и мы должны быть в курсе всего происходящего. При этом будет славно, если в Афганистан вы поедете по настоянию ар-Равийя и опять-таки с его рекомендациями. Комбинация с Родезией и его рекомендательным письмом вам удалась блестяще, нечто подобное надо придумать будет и теперь. Времени на обдумывание и осуществление нового плана у вас достаточно.
Ахмад ар-Равийя встретил Закира с нескрываемой радостью, можно сказать, как родного. Усадил за стол все в той же беседке, хлопнув в ладоши, велел подать самые изысканные блюда.
— Здесь у нас поначалу паника возникла, когда мы потеряли тебя из виду, — заговорил старец. — Ты словно растворился и я уж было решил, что ты струсил и удрал куда-нибудь в другое, более спокойное, место. Но потом один мой гость, очень уважаемый человек, стал восхвалять подвиги какого-то китайца и благодарить меня. Я ничего поначалу не понял: при чем тут китаец, какое я вообще имею к нему отношение. А мой гость и говорит: «Так это же тот самый человек, которого вы рекомендовали. Он взял себе прозвище Китаец. Ну, вот тогда все и стало на свои места.
— Да, ваш благожелательный отзыв обо мне и рекомендательно письмо, которым вы меня снабдили, сыграли немаловажную роль. Я благодарю вас, учитель. Вы помогли мне ощутить себя настоящим мужчиной, воином, понять, что такое зло и как с ним бороться. Я не найду тех слов, которыми следует высказать благодарность вам.
Старик довольно заулыбался:
— Мне приятно, что ты умеешь ценить добро. В наш век это большая редкость. И потому я позабочусь о твоем будущем, тем более, что ты оправдал возложенные на тебя надежды и тем самым заслужил мое благосклонное внимание. Помнится, перед отъездом ты говорил, что хочешь учиться в медресе. Я знал, что ты должен приехать и кое-что предпринял. Недавно я встречался с муфтием Абдуль-Хамидом Зия. Ты знаешь, кто этот почтеннейший человек?
Закир лишь кивнул утвердительно. Да и как было не знать! Выдающийся знаток исламской юриспруденции, экономики и хадиссов, он учился под руководством своего отца — ныне покойного Муфтия Пакистана Абдусалама Таки Ясина и от отца же получил разрешение преподавать исламскую юриспруденцию и хадиссоведение. Кроме того муфтий Абдуль-Хамид Зия является весомым лицом в Верховном шариатском суде Пакистана.
— Так вот, — продолжал ар-Равийя. — Уважаемый муфтий еженедельно встречается с теми, кто стремится к духовному совершенствованию. Он любезно согласился встретиться и с тобой, а также способствовать твоему зачислению в медресе. Занятия начнутся через две недели. Такому молодому человеку как ты не пристало нежиться в лености. Две недели на отдых тебе вполне должно хватить.
— На отдых мне бы хватило и гораздо меньше времени, а вот для того, чтобы отблагодарить вас за вашу доброту, мне не хватит и жизни. Может быть, эти две недели я смогу быть чем-то полезен в вашем доме. Располагайте мной по своему усмотрению.
Ахмад ар-Равийя в задумчивости пожевал сухими губами, разглядывая своего бывшего садовника. Возмужал, безусловно, раздался в плечах, окреп, но дело не только в этом. Вместо подобострастного слуги, каким он привык всегда видеть Закира, перед ним сидел уверенный в себе молодой мужчина, у которого уже и седина кое-где проступила. Это понятно — воевать, не розочки в саду постригать. Нет, превращать его снова в слугу, пусть даже на две недели, негоже. Давать же поручения деликатного характера, пожалуй, еще рановато. Сначала надо приглядеться. Слова о благодарности могут ничего и не значить. Не зря старая мудрость гласит: сколько не говори халва — во рту слаще не будет. Истинная верность проверяется не словами, а делами.
— Поживешь пока в моем дом. Гостем, — сделал вывод хозяин. — Ну, а если действительно хочешь быть мне полезен, присмотрись к моим людям, особенно к управляющему. С твоим нынешним опытом это, надеюсь, не составит труда. Все-все-все, хватит разговоров, теперь приступим к трапезе. Хорошая еда не терпит серьезных разговоров, она от этого плохо усваивается, — ар-Равийя громко рассмеялся.
Через несколько дней Закир увидел, как проворно снуют по дому повара, сервируют дастархан дорогой посудой в парадной гостиной слуги. От хозяина он узнал, что сегодня их почтит своим визитом муфтий. Абдуль-Хамид Зия выглядел уже весьма пожилым человеком, хотя ему еще не исполнилось и сорока. Это впечатление усиливал взгляд умных, проницательных глаз.
— Досточтимый Ахмад ар-Равийя много теплых слов говорил о тебе, — обратился муфтий к почтительно поклонившемуся ему Закиру. Назови мне свое полное имя.
— Закир Бин-Нурлан, мударрис (мударрис — почтительное образение к учителю — авт.).
— Славное, славное имя. Ведь Закир — это человек все помнящий и беспрестанно восхваляющий Аллаха, а имя твоего отца обозначало свет. Ну что ж, присядь рядом, Закир. В медресе, где ты начнешь скоро учиться, есть два отделения: мушкилят — общеобразовательное и масаля — юридическое. Но ты получишь разрешение посещать занятия на обоих отделениях. Таким образом, ты сможешь изучать богословие, логику, диалектику, метафизику и космографию, канонические предания и объяснения к Корану, а также гражданские и уголовные законы мусульманского государства. Учеников медресе мы, как правило, называем либо «мулла» — знающий, либо «талиб» — ищущий знаний. К какой категории отнести тебя, я решу после того, как ты пройдешь экзамен у мударриса. Тебе все понятно?
— О да, мударрис. Вы объяснили все столь доступно, что у меня не осталось никаких неясностей. С вашего разрешения, я оставлю вас с уважаемым Ахмадом ар-Равийя наедине.
— Ты можешь остаться и разделить с нами трапезу, — благосклонно кивнул ар-Равийя.
— Вы слишком добры ко мне, господин, — отказался Закир. — Ученик не должен сидеть за одним столом с учителем. Для него высшее благо, если учитель позволит ему принести пищу. Я пойду на кухню и посмотрю, все ли там в порядке.
— Весьма воспитанный молодой человек, — заметил муфтий, когда Закир удалился. — И, по-моему, очень хорошо понимает свое место.
— Этим он мне и приглянулся, — согласно кивнул Ахмад ар-Равийя.
В замкнутом квадрате двухэтажного здания с открытыми лоджиями, обращенными во двор, располагалось медресе, куда явился Закир. Здесь находились мечеть и общежитие, а в открытых лоджиях размещались аудитории. Мулла Закир, этот статус он получил сразу же после прохождения экзамена, приятно удивив своими знаниями мударрисов, уже вскоре слыл самым прилежным учеником медресе. Свет в его комнате не гас до самой поздней ночи. Закир старался, как можно быстрее, одолеть предложенный ему муфтием курс обучения, но как ни подгонял он время, как ни уплотнял свой график, в стенах медресе ему пришлось провести без малого десять месяцев.
Каждый выходной он, после молитвы в мечети, посещал уважаемого Ахмада и раз от раза тот был с ним все более откровенен. Изредка удавалось Китайцу выбраться и в известную уже кофейню. «Кудрявый» Абу Нувас предельно внимательно слушал «муллу», как теперь неизменно стал называть Закира.
Однажды дежурный по медресе, заглянув в аудиторию, где занимался Закир, сообщил, что его срочно хочет видеть Ахмад ар-Равийя. Старик показался Закиру весьма встревоженным и озабоченным. «Что-то случилось?» — спросил он.
— Русские солдаты вчера штурмовали дворец Амина в Афганистане, — не сказал, а скорее выдохнул Ахмад. — Сегодня туда уже отправляются транспортные самолеты с солдатами. Это война. И война, помяни мое слово, не на один год.