По ночам на окошке у бабушки Агафьи разговаривали цветы. Все три окна ее небольшого домика были заставлены цветами. Днем они глядели на улицу, показывали прохожим зеленые ладошки листьев, делали вид, что кроме как стоять в горшочках и цвести они больше ничего не умеют. Но по ночам, когда все в доме затихало и бабушка смотрела свои сны, цветы оживали и начинали разговаривать.

Так бывало каждую ночь: оживали цветы и по очереди рассказывали друг другу до утра о себе. Всем было интересно, и ночи проходили быстро. Но был среди них цветок, угрюмый, насупленный. Никто никогда не видел, какие у него цветы, и никто никогда не слышал его голоса. Он всегда молчал, смотрел сквозь стекло в темные глаза ночи и плакал. Это все видели: из листочков его падали светлые капли.

Его горшочек стоял рядом с горшочком Бегонии, и Бегония жалела, что ей попался такой скучный|

неразговорчивый сосед. И вдруг ночью, когда затихло все в доме и цветы начали оживать, он повернулся к Бегонии и сказал:

   — Послушай, Бегония, ты знаешь, кто я?

   — Конечно. Ты — Ванька Мокрый.

   — Э, это меня так бабушка зовет за слезы мои, но никто не знает из вас, почему я плачу и никто не знает из вас моего настоящего имени. Меня зовут Огонек.

   — Странное какое имя, — сказала Бегония. — Огонек, а никогда не горишь, никогда не цветешь.

   — В этом вся и печаль была моя, что не давала мне бабушка зацвести. Я такой: отцвел и помер, а

если срезать бутоны моих цветов, не давать им расцвести, я могу жить долго. Вот она и высматривает,

нет ли на мне бутонов, и, как увидит, срезает. Но она все-таки проглядела.

   — Как проглядела? — воскликнула Бегония.

   — Да уж так, — сказал Ванька. — Упрятал я от нее один цветок, и завтра он раскроется.

Бегония встревожилась, заговорила осторожно:

   — Зачем ты это сделал? Ведь ты же после этого...

   — Умру, хочешь сказать? — перебил ее

Ванька.

В окошко глядела луна, и в ее свете видно было: Ванька лучится весь радостью.

   — Верно, умру. Зато у меня теперь будет свой цветок, и у меня теперь есть о чем говорить с вами.

   — Но тебе же нельзя цвести. В твоем цветке — твоя смерть. Что ты наделал, Ванюша!

   — Я не мог иначе. Если не цвести, зачем жить?

Вы обижались на меня, что я не разговаривал с вами. А мне просто сказать было нечего. Бабушка срезала бутоны моих цветов, и потому я плакал. А вы дразнили меня Ванька Мокрый... '

   — Прости, мы не знали, ничего о тебе, — сказала Бегония.

   — Я на вас не обижаюсь. Я плакал, я действительно был Ванькой Мокрым, а завтра я зацвету, и вы увидите тогда, почему зовут меня Огонек.

И утром, когда взошло солнце, он зацвел. Бабушка увидела его цветок и всплеснула руками:

   — Батюшки, не углядела-таки.

Ванька ничего не говорил. Ванька держал над собой, как звездочку, свой красный цветок. Все пять лепестков его огненно горели. Все знали: теперь умрет Ванька, но никто не думал о его смерти. Все радовались его цветку. И только бабушка все ходила и повторяла:

Не углядела, не углядела-таки.