Старый Трубек который год безуспешно единоборствовал с бессонницей. Пока он работал проводником в купированных вагонах, дело еще куда ни шло, — можно было добровольно вызваться на рейс в Таллин или Ленинград, продежурить ночь напролет и тем оказать услугу себе, пассажирам и товарищам по работе, которые в это время спали сном праведника, а в дни получки поднимали за Трубека чарочку, желая ему долгих лет жизни и несокрушимого здоровья.

Но закон есть закон, и в один прекрасный день его проводили на пенсию. Отныне жизнь стала невыносимой и для Трубека и для его сына с невесткой. Невестка никак не могла привыкнуть к неугомонному «пассажиру», который через каждый час отворял в квартире все двери, по нескольку раз выходил в сад прогуливаться, чуть свет включал пылесос и полотер. Наконец она собралась с духом и предложила:

— Почему бы вам, отец, не пойти поработать вахтером? И вы успокоитесь, и семье польза. Когда в доме двое школьников, лишняя копейка не помешает.

В самом деле, почему бы не пойти? Спустя неделю Трубек принес домой овчинную шубу, сапоги, выданные органами охраны, а также вооружение, которое на смех внукам состояло из одного свистка. Правда, вмонтированная в свисток сухая горошина придавала ему некоторое сходство с милицейским, но Трубеку от этого не стало веселей на душе. Неужто ему, старому партизану гражданской войны, нельзя было доверить какую-нибудь огнестрельную штуковину? И объект поважнее, чем продовольственная лавочка? Как назло, ни Трубек, ни его сын не состояли в охотничьем обществе, поэтому он не мог прихватить на дежурство даже простой двустволки, разве что здоровенный финский нож, которым обычно стругал лучины для растопки. Хорошо, хоть магазин находился по соседству, между их домом и главным корпусом обувной фабрики. И два раза в ночь, ровно в двенадцать и в пять, с хронометрической точностью, как подобает старому железнодорожнику, Трубек являлся домой, чтобы принять лекарства и запить их стаканом горячего чая. Так прошло лето. Шуба и сапоги лежали в нафталине. Миновал на редкость теплый в этом году сентябрь. Казалось, даже свисток можно оставлять в ящике стола, до того спокойными были ночи сторожа: лишь иногда случалось перекинуться неторопливыми фразами с патрулирующим милиционером, покалякать с запоздалым прохожим, которому развязал язык алкоголь.

Наступила ночь на первое октября.

Погода стояла неприветливая. Как бы желая прочертить точную границу между погожим бабьим летом и суровой осенью, северный ветер гнал по низкому небосклону клочковатые дождевые тучи. Даже луна, изредка появлявшаяся в рваных трещинах туч, не могла развеять хмурое настроение. Старого Трубека причуды погоды не пугали. Скорее наоборот — вызывали в памяти дни далекой юности. Сибирские партизаны только и ждали такой погоды, чтобы подкрасться в неверном свете луны к колчаковским укреплениям. Как бы подтверждая неизгладимую память тех лет, где-то глубоко под ложечкой заныла старая рана, давая знать, что настало время выпить очередной порошок.

Прямо против калитки его двора на той стороне улицы стояла «Волга» с погашенными фарами. Вжавшись в угол машины, за рулем дремал шофер. «Странно, — подумал Трубек, — похоже, она тут стоит уже добрых полчаса. Ей-богу, нынешнее поколение совсем совесть потеряло, нет чтобы человека в дом пригласить».

Термос с горячим липовым чаем — невестка никогда не забывала заварить его — стоял на привычном месте. Сидя за кухонным столом и макая седые усы в пахнущий весной напиток, сторож время от времени прислушивался. Он давно наловчился различать ночные шумы. Часто повторяющийся скрежет сообщал о том, что ветру удалось оторвать оковку жалюзи в магазине — завтра надо будет починить, и заклепками собственного производства, чтобы держали до самого коммунизма. Вдоль окна торопливо застучали каблуки, затем что-то жалобно проскрипело, послышались громкие голоса, и Трубек, не взглянув на часы, понял, что молодая бойкая блондинка из фабричной охраны снова прибежала на работу с опозданием. Со стороны железнодорожного переезда доносилось дорогое его сердцу пыхтение паровоза, проревел дизель, дала гудок электричка. «Предпоследняя на взморье», — отметил про себя сторож, отодвинул пустое блюдце и встал. В этот миг он услышал, как что-то глухо бухнуло. Звук этот никак не вписывался в традиционную гамму ночных шумов. Трубек замер и даже дыхание затаил, но все было тихо. Он надел пальто, вышел в коридор и только там сообразил, что его насторожило, — звук долетел не с улицы, а с другой стороны, из его собственного сада.

Успев заметить, что машина по-прежнему стоит, как стояла (факт сам собой разумеющийся — иначе бы он услышал, как завелся мотор!), Трубек отправился выяснять причину загадочного звука. Сад был невелик. Его можно было обследовать, не сходя с крыльца, с помощью карманного фонарика. Сноп света выхватил замок дровяного сарайчика, призрачно белевшую краску на яблонях, аккуратные полосы грядок с овощами и кирпичную стену фабрики, которая оберегала плантацию Трубека от студеных ветров, позволяя выращивать помидоры. Проклиная соседского кота и собственную подозрительность, сторож собрался было погасить фонарь, как вдруг дернулся, словно его стукнули кулаком в лоб. Никаких сомнений: у стены чернел, полускрытый помидорной ботвой, довольно крупный предмет.

Возможно, следовало поднять тревогу, вызвать фабричную охрану, разбудить домочадцев, но старый партизан не сделал ни того, ни другого — боялся стать посмешищем. В конце концов, он ведь не баба, которой в потемках мерещатся привидения.

Действительно, стоило ли пугаться пяти мешков с хромовой кожей и странной рептилии, которая издали напоминала удава, а вблизи оказалась всего-навсего куском веревки. Трубек наклонился над своей находкой и не расслышал крадущихся вдоль забора шагов. Он спохватился, лишь когда пришельцы подошли почти вплотную.

— Стой! — хрипло крикнул Трубек и выпрямился.

Незнакомцы тоже опешили, даже не пытались бежать. Трубеку удалось схватить одного из них за отвороты пальто. Но тут он почувствовал сильный удар в затылок. Оттолкнул первого и, нащупав в кармане финку, обернулся к другому, нападавшему сзади. Преступник оказался проворней. Размахивая ножом, он бросился на Трубека.

— Уйди! Зарежу!

В голосе прозвучала такая звериная ненависть, что старик невольно подался назад. И тут же попал в тиски. Чужие руки обхватили его шею с такой силой, что Трубек начал терять сознание.

— Я держу его, выноси мешки!

Сторож обмяк, как в обмороке, затем рванулся вверх и со всего маху ударил головой преступника в лицо. Теплая шапка смягчила отдачу, но у него самого аж искры из глаз посыпались. Послышался тихий звон, тиски ослабли. Преступник обратился в бегство.

«Нужно задержать хотя бы второго!» — мелькнуло в голове у Трубека. Он преградил дорогу. Но тот не собирался задаром отдать свою свободу. Сторожу не осталось ничего другого, как, защищаясь, пустить в дело нож. Раненный в плечо преступник вырвался из хватких рук Трубека и выбежал из ворот. Взревел мотор «Волги», рокот удалился, и снова наступила тишина.

Разбудив сына (эх, отчего он не сделал этого сразу!) и приказав ему сторожить мешки, старый Трубек отправился в милицию.

* * *

Трудно теперь сказать, почему в отделении милиции решили сообщить об этом случае в республиканскую прокуратуру. С «героями ножа» тут обычно справлялись сами, но сторожу показалось, что преступники, судя по голосам, — юноши, а может быть, даже подростки, и это решило дело: кому охота заниматься несовершеннолетними.

Старший следователь Карлис Стабинь, который в эту ночь дежурил в прокуратуре, не торопился. В темноте все равно нельзя осмотреть место преступления, сфотографировать следы, снять отпечатки пальцев и наглядно представить себе, как было совершено преступление. Выслушав сообщение оперуполномоченного милиции, он лишь наказал тщательно охранять сад и ни в коем случае не дотрагиваться до мешков, а затем стал размышлять. Значит, опять предстоит разгадывать ребус, вступить в бой, в котором поначалу все преимущества, как всегда, на стороне преступника. Только на этот раз уже в дебюте тот допустил грубую ошибку. И Стабинь не сомневался, что в миттельшпиле сравнительно легко нападет на верную нить.

Вряд ли был смысл вызывать собаку — в городе след обычно обрывается на первом же перекрестке, кроме того, сторож видел легковую машину. Стабинь пробовал представить себе, как поступил бы сам на месте воров. Машину, если только за рулем не сидел соучастник, он отпустил бы у вокзала. А дальше? Наверно, скрылся бы на неделю из Риги, чтобы после возвращения можно было бы рассказывать, что уехал еще до полночи. Но в состоянии ли преступник вообще пуститься в дальнейший путь? Возможно, что ранение серьезно. В таком случае…

Стабинь снял телефонную трубку. Сам он, конечно, ни за что не поехал бы в больницу, а ворам и бандитам наплевать только на чужую жизнь, над своим драгоценным здоровьем они трясутся, как балованные маменькины сынки.

Уже третий разговор принес удачу.

— Около часу ночи, — рассказала сестра приемного покоя, — машина «скорой помощи» доставила к нам молодого человека по фамилии Крум, на которого в парке напали хулиганы. Как хорошо, что вы позвонили, товарищ следователь, виновников во что бы то ни стало нужно поймать. Вообразите, негодяи не только отобрали у бедного парня деньги, часы и документы, но вдобавок пырнули его ножом… Да, да, довольно глубокая рана в спине, справа, если не ошибаюсь. К счастью, легкое не задето, так что жизни опасность не угрожает… Что вам еще хотелось бы знать?.. Конечно, конечно. Извините, рубашка вся в крови и в парке тоже… Хорошо, будем ждать!

Стабинь положил трубку. Он был разочарован. Неужели победа далась ему без боя? Следователь не сомневался, что находится на верном пути. Только в детективных романах обстоятельства подстроены так, что обеляют преступников и обвиняют невинных. В жизни такие совпадения чрезвычайно редки, тем не менее это не значит, что следователь имеет право не считаться с фактами и идти узкой заранее намеченной тропой вопреки всему. Даже если все следы вели бы в больницу, где лежал этот Крум, его вину еще нужно было бы доказать. И сделать это часто бывает куда труднее, чем прийти к правильному умозаключению. Многим преступникам удалось избежать заслуженной кары только по той причине, что на суде не хватало доказательств.

Он позвонил в милицию и попросил послать в больницу работника, который незаметно установил бы за Крумом наблюдение. Затем достал следовательскую сумку и надел пальто. За окном занимался рассвет.

* * *

Увидев на месте происшествия уголовного эксперта Рейниса Лепсиса, Стабинь обрадовался. Ему уже доводилось сотрудничать с этим капитаном милиции и должным образом оценить его знания. Не нужно только обращать внимание на колючий характер эксперта, тогда все пойдет как по маслу… И все-таки его немножко задело, что Лепсис не удостоил его приветствием. Опустившись на четвереньки, он небрежно кивнул и продолжал обследовать узкую полоску земли между тротуаром и булыжником. Затем сверкнул лампочкой, щелкнул фотоаппаратом, вынул из сумки коробку с желтоватой пастой и принялся снимать отпечатки покрышек.

— Такие идеальные следы, — буркнул он, — что неохота возиться с гипсом. Попробую новый состав, если нет возражений.

И, не дождавшись ответа, снова склонился над своей находкой.

Стабинь терпеливо стоял рядом. Можно было, конечно, зайти во двор и самому начать осмотр, но на сей раз торопливость была неуместна. Лучше сначала дать специалисту покончить с улицей, где скоро появятся ранние прохожие и первые машины с хлебом и молоком.

Наконец Лепсис поднялся.

— Вам, как всегда, везет, — сказал он и, как бы желая смягчить скрытый в этих словах двойной смысл, сердечно пожал Стабиню руку. — Протектор совершенно новый, необкатанный, вряд ли на нем проехали больше ста километров. Смотрите. Что это «Волга», вы, наверное, уже сами догадались.

Стабинь не обиделся. Иногда эксперты, чьи имена не упоминаются ни в прессе, ни в отчетах прокуратуры, самостоятельно разгадывают в своих лабораториях самые сложные уголовные загадки, а слава достается оперативным работникам. Так пусть себе хорохорится на здоровье.

— Можем ли мы из этого сделать вывод, что это была рижская машина? — спросил он для верности.

— Выходит, так. Хотя не исключено, что эта «Волга» приехала из Огре или Цесиса. Словом, радиус сто километров.

— Товарищ лейтенант, — обратился Стабинь к оперативному уполномоченному милиции Мурьямову, — позвоните, пожалуйста, в автоинспекцию. Пусть выяснят, какие учреждения в эти дни получили новые покрышки для «Волги», продавались ли они частным лицам.

Выслушав рассказ старого Трубека, следователь вышел в сад. Стабинь не сомневался, что преступники оставили следы, которые рано или поздно приведут их на скамью подсудимых. Даже в криминальных романах не бывает безупречно совершенных преступлений. Как бы тонко и детально извращенный мозг ни разрабатывал план операции, какие бы шаги предосторожности ни предпринимал матерый рецидивист, всегда случается нечто непредвиденное, что меняет заранее намеченную линию поведения. Сегодня, например, неожиданно появился сторож и навязал преступникам бой. Вместо того чтобы заботиться о мерах предосторожности, пришлось пуститься наутек. Нет, следы непременно должны быть, и только от его умения примечать зависит, удастся ли их найти.

Во всех пяти мешках были свалены обувные верха разного размера и качества — из мягкого «калфбокса», из свиной, хромовой и даже блестящей лакированной кожи. Перетряхивать каждый из них в поисках отпечатков пальцев — задача неблагодарная. Все равно что попытаться вычистить знаменитые авгиевы конюшни. Стабинь принялся за веревку, привязанную к мешку. Измеряя, он дошел до другого конца, который рассматривал в лупу Лепсис.

— Она не оборвалась, ее обрезали, — категорически заявил эксперт. — Притом довольно тупым ножом, чуть ли не пилить пришлось, вон смотрите, — он показал на неровно обрубленные волокна. — Сколько у вас там набралось?

— Двадцать девять метров.

Они закинули головы. В стене корпуса не было ни окна, ни скобы, ни малейшей неровности. По ней не спустился бы даже самый ловкий цирковой акробат.

— Крыша у них на высоте тридцати пяти метров, — сказал подошедший Мурьямов. Он успел получить информацию в фабричной охране.

Стало понятно, зачем ворам понадобилось перерезать веревку. Видимо, сперва они хотели спуститься по ней вниз, но, убедившись, что земли не достать, бросили добычу и сами пошли в обход. А когда явились за мешками, то наткнулись на старого Трубека. Ход событий прощупывался все явственней.

Место битвы легко удалось найти по стоптанной траве. Отпечатки ног были нечеткие, но в одном месте на грядке отпечатался чуть ли не классический образец следа из учебника криминалистики.

— Чешская кеда со своеобразным срезом на правой стороне каблука, — без особого восторга комментировал Лепсис. — Остается лишь поискать, не оставили ли преступники где-нибудь своей визитной карточки.

В самом деле, могло показаться, что расследование предстоит не сложное. Сторож носил сапоги, поэтому вмятина прибавила еще одну нить для поиска. Однако Стабинь и не думал ликовать прежде времени. Было бы несправедливо называть экспертов кабинетными учеными. Скорее наоборот, их труд имел чрезвычайно большое практическое значение. И все же сколько он помнит случаев, когда преступник, который теоретически был, что называется, в руках, — против него свидетельствовали все улики, — долгое время разгуливал на свободе, поскольку не хватало самого главного: живого человека, который объединил бы в себе все дактилоскопические заключения, результаты анализов крови и тканей, данные спектрального анализа, выводы трасологии. Каким бы рельефным ни был созданный специалистами портрет, он мог завести в тупик, если не оживить его эликсиром практики. И сейчас предстояло считаться с тем, что нити могут оборваться, не достигнув цели.

— Товарищ Стабинь! — доложил милиционер, поставленный у калитки, чтобы не пускать в сад посторонних. — Приехал директор фабрики и начальник того самого цеха, где шьют верха.

Следователь повернул к выходу. Сад, пожалуй, обследован, все мало-мальски подозрительное сфотографировано, находки подробнейшим образом запротоколированы. Чтобы еще раз окинуть взглядом общую картину и запечатлеть в памяти обстоятельства разыгравшейся борьбы, Стабинь остановился. В эту секунду лучи солнца пробились сквозь завесу облаков и коснулись пожухлой осенней травы. Словно отвечая на приветствие светила, в ней что-то сверкнуло. Стабинь быстро взглянул на эксперта: нет, Лепсис ничего не заметил.

«Вот теперь я тебя оставлю с носом», — подумал Стабинь не без злорадства и пошел обратно. Поднял несколько осколков стекла, повертел в руках, но что с ними делать, не знал. Волей-неволей пришлось обращаться за советом к эксперту.

Лепсис не торопился высказывать свое мнение. Но Стабинь достаточно хорошо знал его, чтобы догадаться: в руки следователей попал козырь, который может решить исход партии. Об этом свидетельствовала чуть ли не священная бережность, с какой эксперт спрятал осколки в конверт.

— В вашей семье кто-нибудь носит очки? — спросил он старого Трубека и, получив отрицательный ответ, сказал: — Не хочу терять ни минуты. Вам в цехе придется обойтись без меня. Думаю, что через час сумею вас порадовать конкретными результатами.

Вышел на улицу и, не спросив разрешения, сел в машину прокуратуры.

* * *

Чем глубже Стабинь вникал в обстоятельства кражи, тем сильнее в нем крепло убеждение, что совершил его не «человек со стороны», а кто-нибудь из теперешних или бывших работников фабрики. Эта версия возникла уже во время разговоров с директором — в связи с переоборудованием электросети все машины стояли, все цеха вчера запечатаны. Условия для взломщиков более чем благоприятные — не напорись они на сторожа магазина, кражу обнаружили бы только в конце недели. Поди отыщи концы, когда они давно спрятаны в воду.

Теперь эти мнимые преимущества оборачивались против преступников. В цех никто и ногой не ступал. Убедившись, что найденные в мешках куски кожи те самые, которые он накануне получил на складе, начальник пошивочного цеха в присутствии понятых распечатал дверь. В просторном помещении на пятом этаже взору открылась картина полного разгрома — на полу валялись раскроенные куски кожи, на полках, где верхи обычно раскладывали по фасонам, царил невообразимый хаос, шкафы с резервным сырьем были перерыты. Люк в потолке над главным штамповочным станком был открыт настежь, его покореженная крышка напоминала вывихнутую нижнюю челюсть с выбитыми клыками. Табуретка на рабочем столе, подобно дорожному знаку, указывала направление, в котором двинулись воры.

Но Стабинь не торопился следовать указателю. Гладкая блестящая поверхность машины, казалось, была создана для отпечатков, надо было сначала исследовать ее. Распылителем аэрозоля он быстро покрыл плоскости тонким слоем пудры, покуда на самом видном месте не обозначился папиллярный узор чьей-то ладони. Больше следов обнаружить не удалось — перед тем как запечатать цех, уборщицы потрудились на славу.

Стабинь долго рассматривал отпечаток. Казалось, он хочет прочесть в нем ответ на все неразрешенные вопросы. Затем взглядом измерил расстояние до потолка и сказал:

— Тут он оперся, когда спрыгивал с чердака… Жаль, что пока в нашем архиве находятся только карточки с отпечатками пальцев. Иначе мы сразу выяснили б, с кем имеем дело, со старым знакомым или новичком.

— Значит, практически этот след ничего не дает? — разочарованно спросил директор.

— Нет, почему? — улыбнулся Стабинь. — Гадалка, например, сказала бы, что линия жизни у владельца этой пятерни длинная и извилистая. Однако линия удачи обрывается совершенно неожиданно. Если отнести это к сегодняшнему случаю, то наши шансы блестящи. — Он снова стал серьезным. — Это послужит неопровержимым доказательством, свидетельствующим о том, что личность, оставившая этот отпечаток, находилась в цехе где-то между восемнадцатью часами и нашим прибытием. Так и отметим в протоколе, который подпишут оба свидетеля.

На чердаке и на крыше окончательно выяснилось, как разворачивались события. Преступники вскарабкались по пожарной лестнице, затем через люк залезли на чердак, оттуда в цех. Заметили привязанную к трубе веревку (директор рассказал, что на крыше уже месяц как работают верхолазы) и решили ею воспользоваться. Веревка не доставала до земли, пришлось ее перерезать. Затем воры спустились по той самой лестнице, по которой поднялись, и пошли за краденым добром в сад… Продолжение было известно.

Что же добавил осмотр фабричного корпуса? Ценный отпечаток ладони и уверенность, что по крайней мере один из воров хорошо знал помещение цеха и чердак, значит, был, как говорится, своим человеком: нельзя же наугад лазить по рижским крышам, авось попадется золотоносная щель. Кроме того, Стабинь пришел еще к одному выводу: воры не только молодые, но и безусловно отлично тренированные, возможно даже альпинисты. При воспоминании о прогулке по крутой и скользкой крыше у него и теперь, в директорском кабинете, мурашки пробегали по коже.

— Как видите, число подозреваемых лиц на этот раз довольно ограничено, — сказал Стабинь, открывая оперативное совещание. — Исходя из этого, дальнейший план у нас таков. — Он подождал, пока Мурьямов приготовит ручку и блокнот, и продолжил: — Проверить личность госпитализированного Крума и, договорившись с дежурной сестрой, получить отпечаток его ладони, ну хотя бы на стакане; чая или графине с водой. Есть? Узнать, что вчера на крыше делали оба верхолаза, есть ли у них алиби. Выяснить, кто из работников фабрики знал, что цех вчера получил со склада большое количество кожи. Поговорив с начальником отдела кадров, выяснить, нет ли среди недавно уволенных кого-нибудь подозрительного — пьяницы или охотника за длинным рублем. И проделать все это как можно скорее, товарищ лейтенант.

— А вы? — чувствовалось, что Мурьямов не прочь бы свалить на плечи Стабиня хоть часть ответственности.

— Пойду домой и лягу наконец на боковую. Ловить преступников — обязанность милиции… Когда все материалы будут собраны, позвоните мне.

* * *

Надежде Стабиня не дано было осуществиться. До дому он, правда, добрался, но в постель попал только поздно ночью.

— Тебе два раза звонили, — доложил шестилетний сын и гордо показал отцу исписанную каракулями бумажку.

— Не сказали, кто говорит?

— Дядя сказал, и я все записал. Почему ты не читаешь?

Проклиная черта, который угораздил его еще до школы научить сына грамоте, Стабинь набрал номер научно-технического отдела милиции. Так и есть, его искал Лепсис, он, дескать, скоро вернется и тогда еще раз позвонит.

Наверно, Стабинь задремал в кресле, потому что, услышав телефонный звонок, в первый момент даже не понял, с кем разговаривает.

— Мои догадки подтвердились, — взволнованно рассказывал Лепсис. — Это линзы очков, причем такой диоптрии, что их владелец практически полуслеп. Улицу и ту не может перейти, не рискуя жизнью.

— Срочно нужно предупредить все оптические магазины, — Стабинь посмотрел на часы и понял, что потерял час.

— Уже сделано, товарищ следователь прокуратуры, — в голосе эксперта прозвучала ирония. — «Ловить преступников обязанность милиции», — повторил он наставление Стабиня. — Минут двадцать назад какой-то юноша заказал точно такие очки, просил сделать их побыстрее и обещал хорошо заплатить.

— Ну и?

— Оптики работают, до обеда стекла будут отшлифованы. Я тем временем проверил адрес заказчика. Живет якобы на улице Мартас, а там такого номера и нет… Через два часа птичка будет за решеткой.

— Я на вашем месте не стал бы слишком торопиться, — задумчиво сказал Стабинь. — Лучше приставить к нему человека и незаметно выяснить: кто он такой, чем занимается, что делал вчера. Может быть, это совпадение, тогда зачем беспокоить невинного человека?.. Если же это верная нить, она никуда не денется.

— Можно и так, — согласился Лепсис, хотя полностью был уверен в своей правоте. — Тут, знаете» поступают сведения, многие из них настолько противоречивы, что у бедного Мурьямова голова идет кругом. Может быть, вы все-таки к нам заглянете?

…Сведения и впрямь были неясные. Даже Рейнис Лепсис несколько поник. Но, говоря по правде, такой поворот ему даже доставлял удовольствие. Чем сложнее задача, тем интереснее решение. Было бы преувеличением утверждать, что он в каждой проблеме видел только ее научно-техническую сторону, забывая о том, что от заключения эксперта зависит чья-то судьба, а в конечном счете — и добрая слава советского правосудия. Нет, капитан Лепсис вполне сознавал практический смысл своего труда и связанную с ним ответственность, иначе давно бы махнул рукой на службу в милиции и пошел работать научным сотрудником в какой-нибудь лаборатории, где занимаются чистой наукой. Но иногда в нем снова пробуждались мечтания, которые десять лет назад заставили радиотехника с провинциальной станции по ретрансляции телепередач добровольно облачиться в синюю форму и поехать в Москву на курсы экспертов-криминалистов.

За двадцать четыре месяца Лепсис освоил многое. Научился читать следы, сравнивать почерк, по пуле определять калибр оружия, по ране высчитать расстояние до места выстрела. По разным мелким признакам различать ножи, топоры, сверла и ломы. Научился не верить сказкам о доморощенных шерлокхолмсах и тем не менее упражнялся в аналитическом мышлении. Он убедился в могучей силе науки и в то же время своим умом дошел до мысли, что невозможно каждого индивида подчинить системе классификации, выработанной той же самой наукой. Знание людей, психология, житейский опыт — вот что необходимо, чтобы стать хорошим следователем. Поэтому он не запирался в четырех стенах кабинета, а старался как можно чаще принимать участие в работе оперативных групп.

«И все-таки — вот была бы жизнь, — думалось ему, — если бы вместо всех этих экспертиз можно было бы запустить в электронно-вычислительную машину данные тех самых жуликов с кожами и получить готовый портрет преступника с характеристикой…» Лепсис вздохнул и еще раз перелистал материалы.

Первое же предположение подтвердилось на все сто процентов. Автоинспекция без труда выяснила, что в последнее время шины получил только таксомоторный парк. Как раз две из-таких машин вчера были на линии. Вот перед ним лежит протокол допроса, подписанный шофером Константином Воскобойниковым.

«В двенадцатом часу я с зеленым огоньком ехал по улице Ленина. Около старой почты меня остановили двое молодых людей. Нет, лица я не заметил и не узнаю, ночь была темная. Притом оба сели сзади. Это я хорошо помню, потому что в наше время пассажиры имеют обыкновение сидеть рядом с шофером. Так поступают даже мужья, когда едут с женами, то ли из бравады, дескать, сидишь впереди, значит, помогаешь машину водить, не знаю… Да, да, как раз об этом я и собирался рассказывать. Ну, велели подъехать к обувной фабрике… Так точно, адрес не указали, но сказали остановить на углу. Они, дескать, захватят дома несколько мешков с картошкой, которую заработали в колхозе, и повезут на взморье к старикам. Да. К сожалению, везти придется на электричке, на такси не хватает денег. Я тоже захныкал — кому охота торчать подолгу на улице и ждать пассажира. Время идет, счетчик тикает, отказать нельзя, а в план нам не засчитывают. Удивляюсь, почему никто об этом в газетах не напишет… Одним словом, обещали платить по часам, и я выключил счетчик. Наверное, задремал, а то разве стал бы торчать целых сорок пять минут — плюнул бы на эти копейки, пропади они пропадом, и в двенадцать честно поехал бы в парк сдавать смену. Вдруг просыпаюсь и вижу: кто-то дергает дверь. Спросонья собрался было вылезть и открыть багажник, а он машет рукой: гони, мол, на станцию. Подбегает второй и по дороге несет насчет ключа, который соседи забыли оставить на обычном месте. Все это, конечно, пахло липой. Не бывает, чтобы два здоровенных парня за три четверти часа не справились с замком от погреба, но, в общем, какое мне дело. И с чего это я буду крик поднимать, если они суют мне трояк и сдачи не требуют? Так точно, высадил у железнодорожного вокзала, да, у пригородных касс… Ну если еще раз подумать, то как-то смутно помнится, будто у одного были очки на носу, но поклясться не могу».

Точка, число, подпись. Еще более интересные результаты дал осмотр такси. Спинка сидения в салоне с правой стороны была измазана темными пятнами. Биологическая экспертиза доказала, что это — засохшая человеческая кровь группы АБ(IV). Порадовали также первые вести из больницы. Не вызвав у Крума ни малейших подозрений, можно было проделать все необходимые анализы. Оказалось, что и его кровь принадлежит к той самой группе. К тому же в архиве милиции выяснилось, что Валдис уже привлекался к суду за кражу со взломом, недавно вернулся из мест заключения и пока не удосужился поступить на работу. Казалось, что гипотеза милиции подтверждается. В ее пользу говорило и проведенное в парке обследование — никаких следов нападения на Крума, о котором он заявил врачу, обнаружить не удалось.

Осталось лишь предъявить обвинение и снять с него допрос. Но тут посыпались дополнительные сведения, опровергавшие весьма стройную версию Лепсиса. Как эксперт ни вертел отпечаток ладони Крума, полученный из больницы, он не совпадал с найденным в цехе. Сразу бросалась в глаза морщинка, которую в народе принято называть «линией удачи», — у Крума она тянулась до самого запястья.

«Что-то теперь скажет наша гадалка-самоучка Стабинь?» — усмехнулся про себя Лепсис и взял другой снимок. Крум тоже ходил в кедах, но они были литовского производства и без единой царапины.

Лепсис отодвинул кучу документов и склонился над микроскопом. Увеличенная мощными линзами пушинка — ее нашли на финке старого Трубека — превратилась в шерстяную ниточку, и она точь-в-точь совпала с положенным рядом для сравнения препарированным волокном, выдернутым из польской куртки, которую носил руководитель биохимической лаборатории. К сожалению, Крум поступил в больницу без куртки — грабители, похитив сей предмет, избавили его от вещественных улик.

Но от всех ли?.. Кое-что все-таки удалось выудить в кармане его брюк. Уж который раз Лепсис и так и сяк разглядывал скомканный клочок бумаги, оторванный, по-видимому, от листа ученической тетради. Лабораторный анализ, конечно, ответил бы на вопрос, где и на какой фабрике сделана бумага, каким карандашом написано единственное нестершееся слово «pastaigāties» — «прогуляться», но что это даст… Тут эксперт хлопнул себя ладонью по лбу и вскочил. Надежда была настолько слабой, что он даже побоялся высказать ее вслух. А если это и есть то звено в цепи, которое свяжет обе подозреваемые персоны? Сейчас же нужно съездить в магазин оптики!

Как назло, квитанции заполняют продавщицы. В руки эксперта попало одно-единственное слово — подпись заказчика. В первый момент Лепсис даже побоялся взглянуть на него. Если окажемся, что оно написано по-русски или состоит из совершенно других букв, то не с чем будет сравнить и придется на этой идее поставить крест. Он быстро взглянул на квитанцию — черным по белому на ней было выведено «Paeglītis». Целых восемь букв, которые можно изучать, делить на составные части и анализировать. Одна из тех случайностей, на которые с полным правом обрушивается критика приключенческих романов.

Наряду с трасологией, Лепсис считал своим коньком еще и графологию и всегда с удовольствием брался за анализы всевозможных подделок. Он сразу увидел, что фамилия заказчика выдумана. В подписи не хватало плавности, графической композиции и последнего завершающего штриха, который неизбежно вырабатывается от бесконечных повторений. Здесь каждая буква была разборчива, стояла на своем месте, и это значительно облегчало задачу Лепсиса.

Сфотографировать и увеличивать образцы можно будет и позже. Теперь главное — самому получить подтверждение догадке и наметить дальнейший план действий. Что интуиция не обманула его, Стабинь понял, как только взглянул на букву «t». В обоих случаях эта буква была перечеркнута вызывающе длинной восходящей черточкой. Своеобразным рисунком отличалась и буква «g». Она как бы состояла из двух самостоятельных линий и словно демонстрировала свою независимость от соседей, хотя стояла в середине слова. Совпадали и элементы других букв — щеголеватый изгиб «s», продолговатое «a». В довершение всего над «i» в обоих случаях отсутствовала точка.

Лепсис наказал сотруднику, который уже второй час делал вид, что примеряет разной формы оправы, ни в коем случае не упустить «птичку», и, довольный собой, вернулся в управление.

* * *

Здесь эксперта ждал сюрприз, который нанес весьма чувствительный удар его самолюбию. Мурьямов тоже не терял времени даром и собрал довольно ценные сведения. Причем нельзя было отрицать, что, двигаясь старыми испытанными путями, лейтенант оказался куда ближе к конечной цели, нежели Рейнис Лепсис.

— Постараюсь сделать кое-какие выводы, — сказал Стабинь, выслушав все донесения. — Нам известно, что Валдис Крум временно остановился у своей крестной на улице Ленина и что в последнее время его часто видели в обществе Игоря Скуи, который живет во дворе того же дома. Мы собрали информацию, одолжили в домоуправлении его фотографию — парень как нарочно снят в толстых очках. На вид честный малый. Соседи тоже не жалуются: по ночам не шумит, жильцов нижнего этажа не заливает. Остальное никого не касается. Дошли, правда, кое-какие слухи, что полгода тому назад, когда скоропостижно скончалась мать, Игорь ушел с обувной фабрики, где начал работать после окончания восьмого класса. Но поскольку он дал дворнику справку из вечерней школы, все успокоились и отстали. Парень стал поздно приходить домой, но все это нашли вполне естественным. Отец? Чего требовать от рыбака, который промышляет в Атлантике и, похоронив жену, не желает показываться на берегу — в океане пересаживается с одного логгера на другой и зарабатывает деньги. Сыну он выделяет рубль в день, наверное, считает скупость мудрым средством воспитания… Все? — он вопросительно взглянул на Мурьямова.

— Вы забыли сказать, что Игорь Скуя член туристического общества и в прошлом году участвовал в какой-то экскурсии на Кавказ.

— Не в какой-то, — терпеливо поправил Стабинь. — Скуя вместе с несколькими товарищами пытался взять до сих пор недоступную вершину Кавказа… К сожалению, в последнее время он свое увлечение забросил…

— Выбрал другой вид спорта, — снова вмешался лейтенант.

— Товарищи, считаю необходимым предупредить вас, что пока это косвенные доказательства, — строго сказал Стабинь, — наши догадки и логические выводы. Между прочим, Лепсис, не позвоните ли вы в оптический магазин? Скоро уже четыре…

— Видимо, без очков не может найти в магазин дорогу, — положив трубку, сказал Лепсис. — Сержант чувствует себя весьма недурно и изъявил готовность дежурить и завтра. — Он пожал плечами. — Продавщицы там хоть куда, а толку что, если к ним ходят подслеповатые…

Стабиня не тянуло на плоские шутки.

— Тогда возьмемся сперва за Крума. Поехали в больницу!

Крум был не из тех, кого можно взять голыми руками. Он категорически отказался давать показания.

— Не имеете права, — повторял он после каждого вопроса. — Я больной человек, у меня ранено плечо. Мало ли что я наплету в лихорадке, а вы мне пришьете дело только из-за того, что я уже раз судился… И вообще, я никакой обувной фабрики не знаю и в жизни там не был! — Крум повернулся к стене и натянул на голову одеяло.

— Симулирует, — возмущенный, воскликнул Мурьямов.

В коридоре навстречу им спешила сестра.

— Звонил капитан Лепсис. Просит вас немедленно связаться с управлением, — возбужденно рассказывала она. По всему видно, и ей передалось волнение эксперта.

— Все полетело к чертям собачьим, — Стабинь услышал на том конце провода рассерженный голос Лепсиса. — «Птичка» выпорхнула. От нечего делать еще обзвонил оптические магазины, представьте себе, он уже давно ходит в очках. Наверно, его не устраивал срок заказа, и он зашел в другой магазин. В той лавочке оказались нужные ему цейсовские стекла… Почему они нас не предупредили? Но мы же сами дали отбой, когда устроили засаду в первом магазине. Заведующего не в чем винить…

— Что же теперь? — спросил Мурьямов, после того как Стабинь передал содержание телефонного разговора.

— Поезжайте к Скуе на квартиру и арестуйте его! Заодно сделайте обыск…

— Без санкции прокурора?

Стабинь посмотрел на часы.

— Успею, — сказал он. — Через полчаса вам привезут бумаги.

* * *

Последняя сцена этой короткой криминальной драмы началась в половине двенадцатого, спустя ровно двадцать четыре часа после того, как воры вломились на обувную фабрику. Она происходила в управлении милиции, куда с разрешения врача был доставлен также и Крум. Очную ставку Стабинь отложил на потом. В словесной битве ведущая роль принадлежала актам экспертизы, которые были разложены на видном месте по соседству с польской курткой, найденной на квартире Скуи.

Стабинь пока не пускал свое оружие в дело. Хотел дать юноше возможность смягчить свою вину чистосердечным признанием.

— Расскажите, как провели вчерашний вечер!

Скуя бросил вызывающий взгляд на следователя, затем ухмыльнулся:

— Не понимаю, с чего это я должен перед вами отчитываться… Но мне не жалко… Сидел дома и читал, а потом заснул.

— У вас есть свидетели?

— Ваш лейтенант, — ответил Скуя. — Он видел, что я живу один в отдельной квартире, видел, что у меня на столе несколько книг, могу принести бумажку с печатью, что я грамотный.

— А до этого? — спокойно спросил Стабинь.

— Был в киношке, — Скуя вытащил из кармана два билета. — С дамой, чью фамилию называть не стану, не хочу компрометировать замужнюю женщину.

Билеты, в самом деле, были вчерашние.

— Насколько мне известно, продленный сеанс в «Айне» кончается незадолго до одиннадцати, — довольный, сказал Стабинь. — И так называемую даму мы скоро вам покажем. Но сперва я попрошу объяснить, как отпечаток вашей ладони мог попасть в опечатанный цех обувной фабрики.

Стабинь один за другим выложил и свои козыри, не давая времени парню на новую ложь:

— Теперь познакомьтесь с экспертизой. Ниточка на ноже сторожа идентична ткани этой куртки. Вот свидетельство, подписанное двумя лицами, что эта самая куртка была на вашем соучастнике Круме… Вот написанная вашей рукой записка, которую нашли в кармане Крума, и той же рукой подделанная подпись в магазине, где вы заказали очки вместо тех, что разбили в саду Трубека. Вот заключение специалиста. Вот признание ваших старых знакомых кровельщиков в том, что они рассказали вам о предстоящем ремонте и заодно похвастались, что через окно легко попасть в запертый цех. Надо полагать, у Крума для подобного восхождения кишка была тонка, поэтому вы решили воспользоваться люком, о существовании которого знали, потому что когда-то работали на этой фабрике… Не отпирайтесь, Скуя, расскажите лучше откровенно, как вы сошли с прямой дороги честного рабочего человека.

Куда подевался недавний цинизм, его словно стерли влажной губкой. Открылось настоящее лицо парня. В нем было еще столько незапятнанного белого цвета, что Стабинь в своем заключении счел возможным просить прокурора и судью применять к заключенному смягчающие вину статьи и пункты.

Есть ли смысл цитировать здесь признание Скуи? Это обыкновенная горестная история о мальчике, избалованном слепой материнской любовью, росшем в достатке и удовлетворявшем все свои желания. Игорь ходил на работу как попало, оправдываясь тем, что у него занятия в вечерней школе, а там на показывался, объясняя свое поведение загруженностью на работе. Оставшись без присмотра, он не сумел разумно воспользоваться свободой и попал под влияние рецидивиста Крума.

Сам Скуя не упоминал ни об одной из этих причин, не пытался изобразить себя невинным агнцем и свалить всю ответственность на Крума. Нет, он виноват и готов понести заслуженную кару. Честное поведение Скуи вселило в Стабиня веру, что парень, попав в руки умелых воспитателей, исправится.

Разговор с Крумом был короче. Прочитав протокол допроса Скуи, он тут же признался.

Был пятый час утра: до начала нового рабочего дня еще можно немножко поспать.

— Вот видите, не все могут объяснить экспертизы, — уколол на прощание Лепсиса Стабинь.

— То есть? — вскинулся капитан.

— Скуя, как слышали, был в теннисных тапочках. Куда вы теперь денете отпечаток кед?

— Очень просто, — улыбнулся Лепсис. — Кеды были на сыне Трубека. Чтобы выяснить это, вовсе не нужно быть знатоком человеческих душ. Достаточно тщательно проверить факты. Все до единого.

1965

Перевела В. Волковская.